Берсиров

Загрохотало в стороне Гребенского. Мы ни хрена не индейские следопыты, и не сердце-вещун, тупо передали по станции. Загрохотало всем возможным, отдельно знакомо били гаубицы Аксая, звук нарастал, спадал, превращался во что-то большее, чем стрельба.

Прошлый месяц на всю жизнь рассказал-показал каково случается в такие моменты. Война перестала быть в кино, война становилась хорошей знакомой, загадывать – сколько да кто уйдёт в край вечной охоты этой ночью не хотелось. Хотелось, чтобы никто, только желания с возможностями, не только в тостах старой доброй комедии, совпадают очень редко.

Вокруг санчасти топало-орало-матюгалось-звякало-порыкивало-командовало, занимало позиции, лязгало затворами, шуршало плохими липучками броников, пару раз уйкало-айкало, приложившись чем-то чувствительным о что-то острое-твёрдо-жёстко-убойное, скорее всего – о какой-то из обязательных тяжёлых деревянных окованных специальных военных ящиков. Крути башкой, не зевай, гляди, родной, под ноги, целее будешь. Если ни шиша не видно – так всё равно смотри.

Ташка лазарета звонила постоянно, медики времени не теряли, приданные военные таскали всё нужное, Младшой командовал, а мы, больные, косари и прочие калеки-инвалиды, торчали у входа, дымили, нервничали, прятались за мешками с песком и, самое главное, ждали воя движков, вой движков восьмидесяток он же как прилёт «грачей», ведь если «грачи» прилетели, то выживешь, если БТР-80 сможет доставить раненого, то тоже можешь выжить, а ничего быстрее обычного дизельного бронетранспортёра у нас не имелось.

Какой-то дух, из заросших стрипухой с ушей до пяток, нёс пургу, про миномёты из камазовских карданов, а такие вроде впрямь случались, про день рождения Масхадова и подарок в виде какой-нибудь из наших застав, про ещё что-то там, нёс монотонно, матерясь через слово и явственно дрожа. Душара приехал после первого нападения, стрельбу слышал в первый раз, пацану было страшнее некуда, но кого оно сейчас колыхало? То-то, что никого, проблемы негров шерифа не трогают, шериф сам в траблах.

- Закрой пасть, а? – сказал связист с фурункулёзом по всей спине. – Хорош гнать!

Его, видно, всё же допекло. Дух заткнулся, все выдохнули, чиркнула спичка, и…

- Пацаны! – Младшой возник в проходе. – У разведки раненых сгружаем сейчас.

Оно всё же случилось, оно произошло, а как иначе, когда стрельба, мины, гранаты? Никак, все знают, никак, потому вдали уже выл, надсаживаясь, камазовский движок БТР. Они у нас, когда всё в порядке и в уходе, мурлыкали ровно коты, заводясь на повышенных только в форсаже, а сейчас там даже не форсаж, сейчас там механ выжимает из машины всё возможное, убивает ходовую, убивает дурную коробку, убивает всё возможное, лишь бы успеть, лишь бы дать шанс кому-то своему, рваному, бледному, еле дышащему, сплошь в буро-красно-чёрно-запёкшемся, или протекающим через грязные свежемотаные бинты, или, чего хуже, уже переставшему брызгать-закипать, утянув через пробитые сосуды жизнь его самого и безвозвратно расколов, пусть они ещё не знают, несколько чужих жизней, ждущих эту, уже закончившуюся.

Движок выл уже на повороте, свет прыгал вместе с рывками длинного стального туловища машины, вой сравнялся с рёвом, опередив жирный горький чад не отработанно-сгоревшей солярки с маслом, восьмидесятка подкатила неожиданно мягко, бережно, встав, как вкопанная, рядом с нами. Пацаны в горках, клетчатое обычное одеяло вместе с накидкой, белое лицо со слипшимися волосами, заметным носом, полоской усов и расхристанной тельняшкой внизу.

- Берсиров, - сказал кто-то вместо меня и принял свой край одеяла, тёмного в нескольких местах, готового рваться во все стороны, но пока держащегося, — это Берсиров с первой роты.

Разведка скалила зубы, пацаны дико дёргали лицами, передавали по кругу одну на всех, схватили брошенную пачку, БТР заворчал, крутанулся, запылил прямо на не успевшую осесть свою же пыль грунтовки и укатил обратно. Берсиров оказался один, Берсиров белел лицом без кровинки и тяжело провисал в клетчатой шерсти, Младшой стоял в дверях.

- Несите, пацаны, давайте!

Мы едва успели крепче взяться за ткань, когда старлей пришёл в себя. Дёрнулся, открыл глаз, всхлипнул, всхрипнул, дёрнулся снова, но мы уже топали в коридоре, затащили, подняли, положили, свалили, закрыли и снова стали слушать грохот, не желающий слабеть.

Эльдар Берсиров был сам собой и совершенно не походил на себя самого. Я знал его с КМБ, но сейчас его как подменили, но всё равно помнил его, помню даже сейчас.

Он любил камуфляж какого-то не модного постсоветского образца, любил не самые модные, но всегда чисто-блестящие берцы, носил усы, был строгим, был жёстким, был каким-то справедливым и, самое главное, он уже был.

Только мы тогда про то не знали.

Он сменил погибшего Мисюру, занял его место, пробыл несколько недель и также, как Мисюра, ушёл в темноту. Он был офицером, не шакалом, я запомнил его.