Воспоминания Турова В.С. о царских и советских временах. Часть 5.

Туров Владимир Семенович Родился в 1920 году в Брянской области. Деревня Большой Крупец Выгоничского района.

Нас, целую группу новоиспечённых лейтенантов, направили в Белгород. Помню, по дороге туда проезжали через Харьков. И пока пару часов стояли на вокзале, вдруг увидели идущего по улице города капитана без фуражки. Для нас это было святотатством, и мы с каким-то ужасом смотрели на него. Как можно идти по городу без головного убора?! Пусть даже на голове повязка, а рука висит на перевязи после ранения… Пусть, но идти с непокрытой головой, это было сверх нашего понимания…

В Белгороде нас встретили ночью на вокзале и провели в какой-то клуб, во дворе которого утром командование формировавшейся 299-й стрелковой дивизии построив нас, распределило по разным подразделениям. Нас с Мишкой Жуковым, это не просто мой товарищ по военному училищу, а друг, с которым мы учились в одном отделении, спали рядом, назначили командирами взводов в 9-ю стрелковую роту 956-го полка. В тот же батальон получил назначение другой однокашник из нашего отделения лейтенант Бобков. Хороший товарищ, но удивительно скромныйизастенчивый, как девушка, поэтому ребята прозвали его «девочка». На это прозвище, он, конечно, ужасно обижался. А ещё один наш однокашник по отделению, Костя Каркашадзе, попал служить в другой полк.

Нашим 956-м полком командовал Герой Советского Союза майор Кравченко. (Иван Яковлевич Кравченко был удостоен звания ГСС за успешные бои во время советско-финской войны.Один из организаторов обороны Тулы, благодаря чему город удалось удержать. По данным https://www.obd-memorial.ru/ командир 324-й стрелковой дивизии полковник Кравченко Иван Яковлевич 1905 г.р. был смертельно ранен и скончался после операции 8.4.1942 г.р. – прим.ред.) Командиром нашего 3-го стрелкового батальона был старший лейтенант Шутов, награждённый за финскую войну орденом «Красного Знамени». А 9-й ротой командовал лейтенант Пелех. Я командовал 3-м взводом, Мишка – 2-м, а 1-м — лейтенант Юсупов, тоже выпускник училища, но не нашего.

Каждый из нас получил по 52 бойца в своё подчинение, и отныне их судьба во многом зависела от правильности принятого нами решения, наших действий, распорядительности. Будешь добреньким, жалостливым, допускающим поблажки в бою — погубишь людей. Будешь строг, беспощаден и ко всем одинаково справедлив – станешь настоящим командиром и спасёшь их в бою.

Состав моего взвода оказался весьма разношерстным. Из кадрового состава всего человека три и мой помошник – старший сержант. Остальные – призванные из запаса, преимущественно из Черниговской, Гомельской, Сумской областей. По возрасту от 30 до 53 лет… Старшина нашей роты, Дзюба или Дзюбенко, служил ещё в царской армии фельдфебелем. Командиром 3-го отделения у меня во взводе был бывший младший унтер-офицер, который воевал с немцами еще в I-ю Мировую. Другие тоже им под стать, и я – мальчишка, должен был командовать такими мужиками…

Но это были очень внимательные, чуткие, заботливые и дисциплинированные люди. Какой же заботливый был этот бывший фельдфебель. Ему уже 53 года стукнуло, почти без зубов, но он занимался не только своими обязанностями, но приходил, и нам, молоденьким лейтенантам помогал в занятиях по строевой подготовке. Руку приложит: «Товарищ лейтенант, разрешите мне взять это отделение!» А у этого бывшего унтер-офицера никак не получалась строевая подготовка. – «Разрешите заняться!» — «Пожалуйста!» И вот он с ними занимается. Смотрю, да-а-а, это квалифицированный командир. И очень заботливый. А другие хоть и в годах, но не видели не то что винтовки, а даже ружья… А у нас в полку многих вооружили не простыми винтовками, а СВТ. Забегая вперёд, скажу, что эта винтовка себя не оправдала. Сама по себе она была неплохой, но требовала гораздо большей заботы, чем любое другое оружие. Бойцы осваивали их с трудом, часто клинило затвор, застревали патроны. Одно дело на стрельбище, и совсем другое ползать по окопам. Автоматика быстро забивалась пылью, песком, и всё — отказ. Кроме того, патроны с закраинами на донышке требовалось протирать, заряжать в магазин аккуратно, без спешки. Если впихнёшь небрежно два-три патрона, они цеплялись закраинами и застревали в магазине.

На стрельбище, особенно в училище, СВТ действовали почти безотказно. Ведь уход за оружием шёл в нормальных условиях, под контролем командиров. Помню, на показательных стрельбах отделение из двенадцати человек одновременно вело огонь по мишеням. Плотность стрельбы напоминала пулемётный огонь. А если ударят сразу полсотни самозарядок, то и пулемёты не понадобятся. К сожалению, действительность внесла свои коррективы, и постепенно мы их сменяли на обычные «трёхлинейки». На роту выдали два автомата ППД, один забрал себе командир роты, а другой достался Мишке Жукову. У остальных командиров наганы.

Но командир роты, узнав о том, что я занимался снайперским делом, отдал в мой взвод две снайперские винтовки. А когда узнал о том, что в училище я в последнее время был командиром миномётного отделения, то мне во взвод передали отделение из двух расчётов ротных 50-мм миномётов – 7 человек. Надо же людей учить, осваивать миномёты, а никаких наставлений и инструкций у них не было. Я же имел определённый опыт, и всего через неделю напряжённых занятий мы уже стреляли. И ещё дал мне дополнительно пять человек – пулемётное отделение. Так у меня во взводе получилось 65 человек.

Но такой возраст готовить было очень сложно. Во-первых, они не служившие в армии. Во-вторых, они сельские жители, крестьяне, и не привыкли к дисциплине. Рабочие более-менее, организованнее всегда, а эти совсем не привыкли к общению и совместным действиям, исполнению правил устава. Так что очень трудно с ними пришлось, но обстановка не позволяла расслабляться. Вот даже, например, бросать гранаты. Они ведь просто боялись ручных гранат РГД-33, которые перед броском надо было встряхивать. Опасались — встряхнёшь, а она рванёт в руках. Всё это шло из-за отсутствия практических, боевых занятий. Решили, что каждый должен бросить боевую РГД, чтобы ощутить, как это действует, но с такими неподготовленными людьми это очень опасно. Был такой эпизод.

Один из бойцов соседнего взвода размахиваясь, не удержал гранату, и она полетела назад, а тут же взвода стоят построенные. Хорошо лейтенант успел подбежать, схватить её и бросить вперёд. Спас многих людей…

Вообще, мы учили подчинённых всё делать практически, стараясь отрабатывать приёмы до совершенства, до автоматизма. Метали боевые гранаты, стрельбы проводили в обстановке, приближенной к боевой. Основной метод обучения был – «делай, как я!»

Тогда уже шли всякие слухи о немецких танковых колоннах, сметающих все на своем пути. Сельские парни понятия не имели о танках, и чтобы приучить нас не бояться танков противника, командир полка Кравченко решил лично продемонстрировать способ борьбы с танками.

Весь батальон построили в каре, в центре вырыли окоп, глубокий, около двух метров. Мы думали, что дело ограничится простым показом, но майор спрыгнул в окоп, и на него двинулся танк БТ-7. Мы просто ахнули, когда махина весом в тринадцать тонн принялась утюжить окоп, крутиться на нём. Казалось, что танк вдавит нашего комполка в землю. Откровенно говоря, зрелище было не из приятных. Ведь сам окоп пусть и глубокий, но отрыт в песчаной земле, и ничем не укреплён. Танк, крутясь на месте, проваливается в него, то одним, то другим боком, а ведь там человек, наш командир!.. Наконец, танк развернулся и пошёл дальше, а из полуобвалившегося окопа приподнялся весь засыпанный землёй майор Кравченко, и бросил две или три бутылки, имитирующие горючую смесь, в моторную часть удалявшегося танка. От окопа почти ничего не осталось, а человек был жив и невредим. Машина остановилась, а Кравченко стал приводить себя в порядок. Долго выколачивал пилоткой с гимнастерки и брюк прилипшую землю, вытер носовым платком лицо и спросил: «Ну как?» Многие красноармейцы и командиры что-то восхищенно выкрикивали, а командир полка прочитал нам краткую лекцию о танкобоязни: «Если не поленился, вырыл добротную ячейку и не растерял гранаты, то никакой танк тебе не страшен. Пропустил его через себя — и спокойно кидай гранаты вслед, а лучше — бутылки с горючкой. Что, у немцев танки такие страшные? Горят за милую душу, только не теряйся. Пара гранат на трансмиссию или под гусеницы — никуда он не уедет. Ясно?» Эффект от такого занятия мы получили огромный, но Кравченко очень рисковал. Ведь могло случиться всякое. Провались гусеницы сантиметров на 30–40 ниже — и все могло закончиться трагично… Но то же самое продемонстрировал и наш командир батальона старший лейтенант Шутов. Только уже в другом окопе. И на всю жизнь я запомнил своё первое политзанятие.

Вскоре солдатам предстояло принять присягу, и я получил инструктаж – провести три занятия, по два часа каждое, по теме «Военная присяга». Как и полагается, составил план-конспект и на следующий день утром, посадил взвод на опушке леса, и приступил к изложению материала. Но уже примерно минут через пятнадцать я закончил изложение всех вопросов 6-часового занятия. Обратился к взводу: «Есть ли у кого вопросы?» Вопросов не последовало. Я подумал: «А что же мне дальше делать?», и решил объявить перекур, а потом заняться стрелковым делом.

Но не успел объявить перерыв, как тут подошёл политрук роты Кулаков. Белгородец, призванный из запаса. Увидев его, я скомандовал: «Взвод, встать! Смирно!» и подошёл к нему с докладом: «Товарищ политрук! 2-й взвод 9-й роты закончил политзанятие и готовится к стрелковой подготовке. Командир взвода, лейтенант Туров».

Он скомандовал «Вольно!», а у меня тихо спросил, почему я объявил взводу перерыв? На что я ему ответил, что политзанятие провёл, все вопросы осветил. Непонятных вопросов не последовало, и я сделал перерыв, после чего займусь стрелковой подготовкой. Хоть бы слово мне сказал, ничего, никакого упрёка, ни замечания мне не сделал. Даже вида не подал, что он недоволен чем-то, а приказал объявить об окончании перерыва.

Он посадил взвод и … как ни в чём не бывало, начал проводить занятие по теме «Военная присяга». И так политрук провёл с моим взводом все три положенных занятия, ни разу не упрекнув меня, да видимо он вообще никому об этом не сказал.

Этот «урок» такта я запомнил на всю жизнь. Впоследствии в своей командирской практике я не раз использовал этот приём, и порою, он приносил пользы больше, нежели грубый разнос и упрёки. Хотя надо признать, что не всегда и не на всех такая методика действует положительно. Это зависит ещё и от подчинённого, с которым имеешь дело. Надо знать характер человека.

Вот так мы занимались днями напролёт, но как ни уплотняли время, как ни удлиняли учебный день, прихватывая и ночи, сокращая время для сна, всё равно времени не хватало даже на самое необходимое: тактику, огневую подготовку.

В общем, примерно 24-го июля я туда приехал, принял взвод, а числа 10-го августа нас подняли по тревоге. Ничего не объясняя дали приказ: «Получить боеприпасы!» Погрузили в эшелон всю амуницию, технику, и выехали на фронт.

В пути, на ходу и на остановках, мы проводили занятия. Не успели выгрузиться на станции Сельцо, сразу же приступили к занятиям. Вот здесь произошёл, сейчас я его назову забавным, а на самом деле глупейший случай.

Усадив взводы на занятия, мы с одним лейтенантом из другой роты отошли в сторонку и начали крутить в руках запалы от гранат. Смотрим, обдумываем, потому что ходили слухи, что из запалов получаются красивейшие мундштуки. Попробовали переломить надвое руками, не получилось. Тогда положили, сверкающий на солнце, запал на пень, и начали по нему бить рукоятками наганов в стык между самим запалом, и цилиндриком с пороховой мякотью. Ничего не получилось у нас и с битьём по капсюлю рукояткой нагана. Запал лишь утапливался в трухлявый пень, но не переламывался.

Тогда я принёс я маленькую сапёрную лопату и начал ребром бить по плечику запала, но тоже ничего не получилось. Он лишь всё глубже уходил в пень. Тогда тот лейтенант сходил в свой взвод, взял большую сапёрную лопату, а запал положил на маленькую, и, размахнувшись, ударил этой большой по запалу и сразу же раздался взрыв, подобный винтовочному выстрелу.

Со всех сторон раздались крики: «Кто стрелял?» Я побежал к своему взводу. Это получилось интуитивно, но сразу же вернулся назад. Лейтенант стоял, закрыв лицо обеими руками, а к нему уже подходил командир батальона старший лейтенант Шутов. Лейтенант вытянулся перед ним. Всё лицо у него оказалось посечено мельчайшими осколочками, и несколько струек крови текло по лицу и рукам. Комбат начал отчитывать его за мальчишескую выходку. После ухода Шутова я увидел, что не только лицо лейтенанта посечено осколочками, но и руки, и вся передняя часть гимнастёрки. Но всё обошлось благополучно. Самое главное, что глаза не пострадали, а все медные пластинки из рук и лица врачи быстро выковыряли. Но я всё думал — это получилось при ударе лопатой с длинным черенком, на вытянутых руках. А если бы он взорвался при ударе рукояткой нагана или малой сапёрной лопатой?!.. И ещё один момент остался в моей памяти. Как раз на этой станции Сельцо жили двое моих старших братьев с семьями. Одного я не видел с 1934 года, а второго с 1937 года, и мне, конечно, захотелось их повидать. Жили они, можно сказать рядом, от места нашей выгрузки всего в трёх километрах. Тем более туда ходили наши автомашины за грузами, и я вполне мог бы съездить. Уверен, моего отсутствия в течение часа никто бы и не заметил. Но это я сейчас так думаю, а тогда у меня и в мыслях не было уехать без разрешения. Привитое чувство дисциплинированности обязало меня испросить разрешения, но командир роты мне отказал. Так я и не повидался тогда с братьями. Старшего – Алексея, я увидел уже только в 45-м, он вернулся с фронта инвалидом. А второй – Василий, погиб в июле 44-го в Белоруссии… (По даннымhttps://www.obd-memorial.ru/командир стрелкового взвода 2-го батальона 111-го стрелкового полка 55-й стрелковой дивизии мл.лейтенант Туров Василий Семенович 1907 г.р. погиб в бою 20.07.1944 у деревни Шайнин Кобринского района Брестской области.

На сайте http://podvignaroda.mil.ru/ есть наградной лист, по которому младший лейтенант Туров Василий Семенович был награжден орденом «отечественной войны» (посмертно): «20.07.44 в боях за н.п.Степановка Брестской области он первый со своим взводом ворвался в этот населенный пункт, находясь впереди своего взвода, воодушевлял своих бойцов действовать смело и отважно. Когда противник с помощью танков и самоходных орудий пытался контратаковать, взвод тов.Турова отрезал танки от пехоты врага, и в завязавшемся бою уничтожил около 20 немецких солдат. В этой жаркой схватке с врагом, младший лейтенант Туров погиб смертью храбрых» — прим.ред.)

В общем, около суток дивизия простояла в лесу у станции, и потом маршем двинулась в сторону фронта. Двигались лесными дорогами, преимущественно ночью. Помню, привал на станции Жуковка. Других населённых пунктов не запомнил. Но хоть мы и шли в ожидании и в предчувствии скорого боя, но первый бой оказался для меня совершенно внезапным.

Где-то числа 16–18-го августа мы подошли к Десне. Командир полка Кравченко остановил движение, и вызвал к себе весь командный состав. Подходим на эту опушку, и видим, что там река течёт, а справа, метров пятьдесят, деревянный мост. А на другом берегу, он повыше нашего, немцы окапываются. И с правой стороны моста, и с левой, тоже виднеются окопы немцев. Но они нас не заметили, а мы за ними наблюдаем. Вот тут Кравченко меня просто поразил тем, что всего за две-три минуты поставил всему полку боевую задачу: «Товарищи командиры, немец высадил десант! Приказываю – 1-й роте рассредоточиться вправо-влево, ворваться в окопы и завязать бой. А остальным повзводно, начиная с 1-го батальона, дистанция – 15 метров, через мост и бежать-бежать как можно дальше на запад». Ну, так и получилось. Но в моем понимании это не вписывалось ни в какие статьи уставов и наставлений. Где точно противник? Сколько его? Ориентиры и направления наступления для каждого подразделения?.. Всё это отсутствовало. Требовалось одно – внезапность, быстрота действий.

Получив приказ, все расползлись по своим подразделениям и стали подтягиваться ближе к мосту. Наконец, подтянув взвода, вскакивали, плотными колоннами выскакивали из леса, рывком взбегали на мост, и что есть силы, бежали в сторону немецких окопов. А сам Кравченко выскочил на мост с наганом, кричит: «Вперёд! Вперёд! Быстрее вперёд!»

Немцы, по всей вероятности, никак не предполагали от нас такого дерзкого манёвра, что мы станем форсировать Десну в ясный солнечный день. Потому что они остановились, никак не поймут, откуда взялись русские? Бегут строем к ним…

Когда завязалась катавасия в окопах, они открыли огонь, но беспорядочный такой, неэффективный. И лишь когда перебегала наша 9-я рота, они уже повели слева пулемётный огонь, и миномёты начали стрелять по мосту. Но нам удалось перебежать. А вот когда начала переправляться артиллерия, налетела авиация, и мост разбомбили…

А мы бежим всё дальше и дальше в глубину. Хорошо кустарник и высокая трава скрывали наши действия от глаз противника, но ведь и мы бежали, не зная, где он и сколько его. Тут уже и ружейно-пулемётный огонь усилился, и артиллерия открыла огонь. У нас появились первые раненые. Жутко было слышать их стоны, крики… Помню, пробегая в кустах, подгоняю своих: «Вперёд! Быстрее вперёд!», смотрю, один лежит. Живот у него словно распорот, и вывалившиеся внутренности он окровавленными руками заталкивает обратно… Другому или разрывная пуля попала в голову или что, но у него череп разворочен и мозг торчит… И тут у меня мысль мелькнула – «а ведь это же может и со мной случиться…» Мысль мелькнула, но тут же некогда думать, переживать, надо вперёд-вперёд…

И вот, когда прошли кустарник, высокие заросли травы, вышли на открытое поле. Оно видно не засеянное было, потому что трава и чёрная земля. Под огнём добежал до леса, как увидел на опушке живых немцев, а прямо перед собой заметил ручной пулемёт, который непрерывно стрелял. Я залёг. Что делать? Тут ко мне подползает мой командир отделения, этот бывший унтер-офицер, и докладывает, собственно то, что я и сам прекрасно вижу: «В 40–50 метрах от нас на опушке леса немцы!» И предлагает: «Товарищ лейтенант, пошли в атаку! Надо немедленно идти в атаку!» Ну, это понятно, потому что любое промедление будет не в нашу пользу. Немцы успеют закрепиться.

Я оглянулся и … не увидел своего взвода. Спрашиваю у него: «А где же взвод?» — «Так они залегли ещё на дороге со всей ротой». А когда мы перебегали эту просёлочную дорогу, то мельком я видел слева и уже позади себя три танка, но обращать внимание по сторонам было некогда. Наступление развивалось стремительно, и у нас была одна задача — «Вперёд!» А я же вчерашний курсант, ещё не привык к контролю за действиями подчинённых, убежал вперёд, и оказалось, что нас здесь всего семеро человек, вместе со мной. Говорю ему: «Нет, Дмитренко, — или Николенко, не помню уже, — мы не пойдём в атаку. Это же бессмысленно! Ну, нельзя же идти в лоб на пулемёт! Нас же всех просто расстреляют…» Ждать же помощи и поддержки от роты не приходилось, т.к. она залегла метрах в четырёхстах позади нас, и мы оказались в огневом мешке. Немцы вели огонь и по нам и по роте через наши головы. А рота, естественно, вела ответный огонь и тоже через нас и по нам. Оставаться в таком положении тоже невозможно, надо было действовать. Поэтому я приказал всем отползать влево и держаться подальше от леса: «Влево отползаем, там какая-то канава должна быть!» Действительно, отползли метров на сто, там межа оказалась. Помню, то здесь, то там валялись немецкие газеты, разные солдатские принадлежности, брошенные немцами. Ведь мы отогнали немцев с территории, которую они уже до этого занимали. По меже отползли метров сто в ложбинку и в немецких окопах укрылись до темноты. Вот таким получился мой самый первый бой…

Он никак не соответствовал требованиям устава, вот, что значит война… Но я считаю, что успех этого дня обеспечили смелые и поистине дерзкие действия командира нашего полка. Ведь это же надо иметь не просто смелость, но и опыт, чтобы с хода, с марша, решиться не только форсировать столь большую водную преграду как Десна, да ещё днём, на глазах противника, и сразу же повести наступление. Но в итоге всё получилось, и мы отбросили немцев от реки на несколько километров. И очень умным оказалось решение Кравченко, одновременно с форсированием реки, начать наводить понтонный мост ниже по течению. Когда деревянный мост оказался разбит артогнём и авиацией противника, то переправа продолжалась по новому, ещё не готовому понтонному мосту. Как я уже потом узнал, по нему переправились два танка нашей дивизии, и они оттянули на себя немецкие танки. И артиллерия тоже там переправилась.

Ну, что. Всю ночь происходила перегруппировка подразделений, ведь при этой переправе всё перепуталось. Роты приводили себя в порядок. Оказалось, что в моем взводе не было ни одной потери. Ни убитых, ни раненых. Да и в роте тоже. Только 1-я рота понесла потери.

К утру начал моросить мелкий дождик. Наша 9-я рота оказалась в кустах перед какой-то лесной поляной. Когда рассвело, в роту прибыл командир батальона Шутов и сразу же напустился на нас, командиров, стоявших вместе: «Почему не наступаете?!» Но я, да и, по всей видимости, и командир роты, понятия не имели, куда и когда наступать. Шутов, обращаясь ко мне, приказал: «Немедленно наступать! Вперёд!» Я не мог ничего сказать ему, крикнул взводу: «За мной! Вперёд!», и первым бросился вперёд. За мной цепью побежал взвод, но, выскочив на эту вспаханную поляну, мы тут же оказались прижаты к земле сильным огнём противника. Огонь вёлся столь плотно, что голову поднять нельзя.

Это на другой стороне поляны, метрах в двухстах, стояла избушка, из которой нас с остервенением поливал пулемёт. На ровном и открытом поле укрыться было совершенно невозможно, и через несколько минут сам же Шутов приказал взводу вернуться на исходный рубеж. Наш отход вынуждены были прикрывать огнём два других взвода.

После этого наша рота по зарослям кустарника и леса, обошла занятый немцами рубеж, и присоединилась к 7-й и 8-й ротам на нескошенном ржаном поле, на небольшой высотке. Когда прояснилось и показалось восходящее солнце, налетела немецкая авиация и начала нас бомбить. Но мы ещё не успели окопаться, и я лежал рядом с политруком нашей роты Кулаковым. Очень ясно помню, как ярко светило утреннее солнце, я лежал на спине, наблюдая за пикирующими на нас самолётами, сбрасывающими бомбы, но, то ли от усталости, то ли от нервного переживания, не в силах был стряхнуть с себя сон. Глаза сами собой закрывались, и Кулаков меня постоянно расталкивал. А я ему в полудрёме отвечал: «Зачем суетиться? Я хочу спать…»

После этой изрядной бомбёжки батальон лесом перешёл на противоположную опушку. Командир роты вывел нас четверых: политрука и трёх командиров взводов, на опушку леса, для рекогносцировки местности перед наступлением. Был ясный солнечный день, стояла звонкая тишина. Перед нами на поле, метрах в 400–500, виднелись плохо замаскированные немецкие окопы. Дальше за ними, метрах в восьмистах стояла деревня. В бинокль, да и без него, было хорошо видно хождение немцев из этой деревни в окопы. В окопах немцы тоже не прятались, продолжали оборудовать и маскировать свои окопы. Нас немцы не видели, и их ничто не насторожило. Наши бойцы остались в глубине леса, а мы соблюдали маскировку.

Тут я испросил разрешения у командира роты: «Товарищ лейтенант, разрешите, я поохочусь со снайперской винтовкой!» — «Давай!» Взял винтовку, четыре обоймы сунул в карман, и со всеми предосторожностями, на которые только был способен, пополз к немецким окопам вперёд и вправо, чтобы не демаскировать роту. Лес стоял так и так (рисует), вот здесь немцы, а тут я выполз, и залёг за два бугорка. Хорошо, удобно.

Стал наблюдать и вижу, что у них там бегает один маленький, но шустренький. Туда-сюда бегает, но я его не стал стрелять. Вдруг вижу, из-за крайнего дома выходят два немца, и пошли по кустам. Один что-то нёс в двух руках, вроде два котелка, и свой первый выстрел я сделал по нему. Выстрелил, он как-то замер, повернулся, так и осел… Второй выглянул из этих кустиков, я в него — он упал… Тут этот шустрый остановился. Я в него выстрелил, он свалился…

После этого выстрела немцы в окопах засуетились, но не попрятались. Тут я начал торопиться. Выстрелил в голову кричащему что-то немцу, и успел заметить, как голова его медленно скрылась за бруствером. Следующий выстрел по каске, которая также медленно опустилась в окоп. Вот тут уже все немцы попрятались по окопам. Только каски иногда мелькают, но в ответ не стреляют. Не поймут никак, откуда я стреляю. Смотрят в сторону то этого леса, то этого, потому что эхо отдаётся в нескольких местах. По звуку выстрела меня обнаружить не могли. Лес сзади и справа от меня, и звук выстрелов, отражаясь от леса, искажался и раздавался совсем не от места, откуда я стрелял. Это я знал ещё по училищу, когда изучали особенности баллистики в горах и в лесу. И вот только кто покажется из окопа, я стреляю.

Так я расстрелял одну обойму, другую, третью, и вдруг вижу – каска поднялась, а под ней противогаз, он у них стаканом таким. Вот тут я прекратил стрелять, сообразил, они же на противогазах их поднимают. Значит, меня уже начали обманывать, чтобы засечь. И видимо засекли, потому что открыли по мне огонь. Пули часто и коротко взвизгивали над моей головой. Но мне, не искушённому ещё в боевых делах, они не казались столь страшными. И все же я был вынужден оттуда отползти. Приползаю к своим, наши смеются. А по этому месту уже и из миномета лупят.

А что вы испытывали, когда убили тех первых немцев?