Из Живерни Клода Моне — в полумрак Лувра XVII века

Когда гуляешь по усадьбе Клода Моне в Живерни, время будто останавливается. Эти знаменитые нимфеи, розовые стены с зелеными ставнями, отражения плакучих ив в стоячей воде — живое воплощение французского импрессионизма. Мне повезло какое-то время назад поймать эту атмосферу в свой объектив (делюсь кадрами из личного архива).

Импрессионизм в живописи — это попытка уловить мимолетное мгновение, игру света и тепла. Но этот же принцип можно перенести и в текст. Когда не нужно лишних действий, а важны лишь мазки чувств, тени, запахи и зыбкое пограничное состояние человеческой души.

В сегодняшнем Субботнем отрывке из моего романа «Жернова судьбы» к флешмобу Марики Вайд — как раз такой момент. Мари де Роан (будущая герцогиня де Шеврез) просыпается ночью в Лувре. Вокруг неё сгущаются придворные интриги, король подписывает указ о её опале, а в её сердце идет своя, куда более тихая и мучительная борьба с ускользающими воспоминаниями.

Сон улетучился. Мари села, спустила ноги с кровати. Соприкоснувшись ступнями с прохладой пола, она зябко вздрогнула, переступила на мягкий ворс ковра и укутала плечи шалью. Поднялась, подошла к окну, провела рукой по стеклу и попыталась разглядеть сквозь щели ставен, не брезжит ли рассвет. Ночная мгла была плотной. В черном небе высоко висело блеклое пятно луны, вокруг него проблескивали редкие бусины звезд. Мари прислушалась: Лувр был окутан глухой тишиной – ни звука…

Как долго Оливье нет рядом! В ее сознании он постепенно становился силуэтом, размытой тенью, лишенной материальности. Его спокойная улыбка, плавные, размеренные жесты, взгляд – внимательный, открытый, теплый – все виделось Мари уже не так отчетливо, а словно через пелену. Она как будто слепла. С каждым днем дымка делалась гуще, а дорогие черты растворялись в ней. И проступал уже совсем неясный образ, неуловимый, будто мотылек… Стремишься не спугнуть, а он вдруг – фрр!.. И упорхнул… Рассыпался на множество фрагментов. Ты силишься их удержать перед глазами, но те неумолимо гаснут друг за другом, вот как сейчас каминные уголья… А что, если она не любит больше Оливье? Любовь ушла, и на губах лишь горечь послевкусия…

И не было ли все случившееся с ними сном? Их встреча, их венчание, их ночь… Как же хрупки воспоминания! Все мимолетно, зыбко… Все, что было… Будет ли еще?  Вот ее рука легла ему в ладонь, и у нее на пальце в лунном свете заалел рубин… Вот Оливье едва коснулся шеи, и тяжесть медальона опустилась ей на грудь, а по спине волною побежал неизведанный ранее упоительный трепет... Вот свечи запылали под сводами часовни, и старый пастырь соединил в морщинистой руке их руки: «Quod Deus junxit homo non separet»… А вот свеча погасла, пол уплыл из-под ног Мари, а сама она уткнулась лицом в шею мужа, ощутив, как в ямке над его ключицей напряженно бьется вена… А затем…

Щеки Мари обдало жаром. Пусть она не видела, но чувствовала все, как прежде. Она быстро нащупала под сорочкой и сжала медальон, взялась за перстень и повернула камнем наружу.. Нет, все на месте, все не сон, а явь. Она ведь любит… Любит! Что за блажь? Как она могла в том усомниться? Затихший было ребенок, немедленно отозвался на волнение матери очередным толчком. «Quod Deus junxit homo non separet»… Но их ведь разлучили! Кто? Зачем? А если Оливье не едет оттого, что разлюбил он? Ответа у нее не было. Но их с Оливье еще не родившийся ребенок уже был. Его движения день ото дня становились все отчетливее. Надо было что-то решать! Только что?

Что ждет Мари дальше в этих холодных галереях дворца, когда ночь рассеется? Чью руку помощи ей придется принять и какую цену за это заплатить?