Воспоминания Турова В.С. о царских и советских временах. Часть 10.

Туров Владимир Семенович Родился в 1920 году в Брянской области. Деревня Большой Крупец Выгоничского района.

Палата наша располагалась в бомбоубежище, и в ней нас лежало пять тяжелораненых командиров. Все лежачие. Только один младший лейтенант, лет двадцати пяти, раненный в правую руку, плечо и грудь, мог вставать и передвигаться. В противоположном от меня углу лежал командир кавалерийского эскадрона. Спокойный, скромный старший лейтенант, лет 30–35. Ранение его было ужасное. Осколками снаряда ему счесало всё ниже живота… Бёдра ног тоже были подбиты, но я ни разу не слышал его стона.

Его жена с дочкой лет пяти жили в Москве, и часто навещали его. Но когда они приходили, он тихо, чтобы мы не слышали, гнал от себя жену: «Я же сколько раз говорил тебе – уйди от меня! Забудь обо мне!»» Она плакала, рыдала, бросалась к нему на грудь: «Да что ты говоришь такое? Вот же доченька наша…» Маленькая дочурка хваталась своими ручонками за щёки матери, целуя её, тоже рыдая, тихо упрашивала: «Мама, ну не плачь, не надо…» На всю палату раздавались вздохи, всхлипывания… Мы все, чувствуя свою вину перед ним, замирали, стараясь ничем не нарушить тишины. И видели как старший лейтенант, укрывшись с головой одеялом, беззвучно плакал. Тело его под одеялом дрожало, дёргалось…

Когда она уйдёт, опять разные разговоры начинаются. Спать никому не хотелось, а лежать и бездействовать было тягостно. Помню, первым начал рассказывать анекдоты этот младший лейтенант с «самолётом» на руке. Долго он мычал однотонно, ворочался, стараясь не выдать своего страдания, потом приподнялся на постели и без всякого перехода от стона, рассказал анекдот. Мы рассмеялись, забыв о боли, и на время отключились от своих переживаний. Тут уже все стали травить анекдоты. Рассказал пару скромных анекдотов и старший лейтенант – кавалерист. Где-то там в углу лежал очень тяжёлый, весь израненный, мне сказали, что это комиссар полка, он тоже что-то рассказывал. Но тихо. Когда попадался особенно смешной анекдот, все смеялись с искажёнными от боли лицами… Одним словом палата у нас оказалась веселая. То тише, то громче, но из неё почти постоянно доносился хохот.

А в этом подвальном помещении воздуха не хватало, и у нас постоянно была открыта дверь в большую смежную солдатскую палату, где лежало человек пятнадцать. Оттуда всё время доносились стоны, жалобы, крики, причитания. И как начнём травить, у них на время воцарялась тишина. Прекращались стоны, жалобы. Потом вдруг крик: «Прекратите хохот! Сестра, закройте дверь!» Появлялась сестра, которая, сама еле сдерживалась от смеха, и начинала уговаривать, чтобы мы не смеялись или хотя бы смеялись потише.

Некоторое время в палате было тихо. Раздавались приглушённые стоны, вздохи и вдруг, после довольно громкого стона, младший лейтенант затянул громко, прямо выкрикнул: «Раскинулось море широко...» Мы подхватили песню, и снова явилась сестра, опять тишина…

Наступает отбой, погасили свет, а у нас снова взрывы хохота. Двенадцать часов ночи, но спать не хочется. Два часа, раны болят, все ворочаются, сдерживают стоны, а кое-кто и рыдания. И снова хохот над очередным рассказанным анекдотом. Пришла дежурный врач, пригрозила доложить начальнику госпиталя. Наконец все уснули…

Утром на врачебном обходе мне сказали, что у меня сквозное пулевое ранение правого коленного сустава с отщеплением внутреннего мыщелка. Мой лечащий врач, женщина в годах, дала посмотреть рентгеновский снимок колена, но я же ничего в этом не понимаю. Спрашиваю: «Что же будет дальше?» Она ответила: «Вылечитесь, будете ходить без костылей. Ну, а с палочкой придётся примириться. Ведь ходят же многие с палочками. А пока надо лежать, лечиться». Для меня это была катастрофа… Значит всё, возвращения в родную роту не будет...

На следующий день младший лейтенант освоился, произвёл разведку и подходит ко мне: «Ну, эти лежачие ладно. А ты-то можешь ходить?» Оказывается, он узнал, что в одиннадцать часов на третьем этаже состоится концерт московских артистов. Конечно, мне было бы интересно пойти: «Но как же я пойду? Я даже повернуться не могу!» — «Ничего, на костылях можно. Я сейчас достану!» — «Так я в белье!» — «И халат сейчас достану!» И действительно, приносит откуда-то по халату нам, и костыли.

Мучился-мучился, чтобы мою ногу спустить, у меня же гипс до пупка. Всё-таки посадил меня на койке. Но пока накинул на меня халат, пока надевали, вспотели оба. Боль неимоверная… Взял один костыль под мышку, второй, но подняться, оторваться от койки не могу. Он заходит с одной, другой стороны, пытаясь помочь мне приподняться, встать на костыли, которые разъезжаются в разные стороны. А все молча наблюдают за нашими манипуляциями.

Младший лейтенант стонет, но приподнять меня не может. Потом, взял меня за спину, ставит на ноги и заходит сзади, чтобы помогать мне идти. Я делаю первый шаг, а потом как упал и прямо на его руку в гипсе. Он как заорёт, я сломал ему самолет, а сам лежу на полу…

Почти сразу же прибежали сестра и врач. Подняли, положили меня на койку. Сестра причитает: «Ой, что ж вы натворили…» Ну, этого сразу в операционную. А врач, оценив обстановку, как рванёт с остервенением кальсоны с меня: «Вот ходи теперь по концертам!» Так и не пришлось побывать на концерте московских артистов. А часа через два внесли на носилках нашего младшего лейтенанта. Жёлтого, притихшего…

Наш лечащий врач поправила у него постель, а на меня только злобно посмотрела. Вечером снова пришла к нам в палату, осмотрела младшего лейтенанта, выслушала всех и только тогда подошла ко мне. Уже без злости спрашивает: «Ну, как дела, любитель искусства? Хорошенький новогодний концерт вы мне устроили! А знаете ли вы, что у него сместились осколки в плече и опять придётся оперировать?!» Что я мог ей ответить?..

А вечером к нам пришли пионеры. Поздравили с новыми успехами Красной Армии, спели несколько песенок, рассказали сатирические стихи, поговорили с нами. И снова начались рассказы анекдотов, случаев, песни. Опять вызывались для успокоения сестра, врач...

Но в Боткинской больнице я провёл всего пять дней, а потом тяжелораненых стали отправлять в глубокий тыл. Сколько я ни упрашивал меня оставить, нет, тоже отправили. В плацкартном вагоне положили на нижнюю полку. А надо мной на верхней полке ехал политрук, раненный в руку и лицо. Штык прошёл ему через нос и повредил слезоточивый канал, поэтому казалось, что он всё время плачет. И на обходе он врачу говорит: «Доктор, он не ест ничего!» А у меня, действительно, ни в больнице, ни в поезде аппетита не было. Врач отвечает: «А, ну это поправимо! Сейчас спиртику принесут, выпьете и закусите!» Я с возмущением отказался: «Я не пью!» — «Ну, хоть водочки можно?» — «Нет!» Политрук мне со второй койки шепчет: «Соглашайся! Соглашайся!» Тут врач говорит: «Тогда вот что. У нас есть вино хорошее. Портвейн! Сто граммов не помешает». Я говорю: «Зачем он мне нужен?» Этот опять сверху: «Соглашайся! Он будет, будет!» Так вот, перед едой мне приносили портвейн, политрук его мгновенно выпивал и каждый раз сетовал: «Дурак, от спирта отказался! Ведь это было бы целых сто граммов водки мне…»

Так мы доехали до самого Новосибирска. После тотальной светомаскировки, которая применялась на фронте и в прифронтовой полосе, мне странно было видеть освещённые ночью города, сёла, станции.

Началось лечение в новосибирском госпитале, но мои надежды на скорое возвращение в полк рухнули окончательно. В конце февраля с меня окончательно сняли гипс, но ходить я не мог. Нога не сгибалась и не слушалась! Я ужаснулся, как так?! Особенно, меня беспокоил коленный сустав. Будет ли он сгибаться? Действовать? На этот вопрос врачи давали противоречивые, неопределённые ответы.

Начались новые процедуры по разработке суставов ноги, атрофированных мышц. С большими усилиями, через мою сильную боль, молодые, сильные парни помогали мне восстанавливать ногу. И постепенно, миллиметр за миллиметром колено начало чуть сгибаться. Тут уже я с утра до вечера, несмотря на боль, постоянно ходил, бегал по лестницам, сгибал и разгибал руками ногу. Одним словом усиленно разрабатывал её, и уже числа 10-го марта меня выписали.

Из госпиталя меня направили в управление кадров Сибирского Военного Округа. Попал на прием к одному капитану и начал настойчиво требовать отправки на фронт. Но он посмотрел на меня, на мои документы и начал отговаривать: «На фронт мы никого не отправляем. Да вам, лейтенант, не надоело там? Отдыхайте, восстанавливайтесь, вы же с палочкой ходите, нога ещё не сгибается. Поработали бы военруком в школе». Но я был категоричен: «Нет, только на фронт!» С этим я от него и ушёл.

А утром я не позавтракал, решил пообедать в городе. Но ни в одном магазине и столовой я пообедать не смог. Там обслуживали по талонам, а их у меня не было. Решил купить чего-нибудь на рынке. Подхожу к женщине торгующей яйцами, оказывается, десяток яиц стоит сто рублей. Для меня это слишком дорого. В госпитале меня рассчитали из расчета 725 рублей в месяц, и у меня оставалось около восьмисот рублей. А в управлении кадров узнал, что некоторые командиры ждут нового назначения больше двух недель. Я было возмутился такой ценой, как тут меня нахально так оттолкнула женщина, по виду еврейка, и нагло так заявила: «Если нет денег, то нечего и спрашивать!» Говорит продавщице: «Сколько ещё осталось? Я заберу все», и стала перекладывать яйца в сумку.

Оскорблённый и злой, я подошёл к мужчине, продававшему печёный хлеб. Но не успел даже узнать цену лежавшей полбуханки, как какой-то мужчина в штатском, судя по облику и акценту тоже еврей, оттолкнул меня, схватил полбуханки и четвертинку лежавшие на прилавке, засунул их в огромный портфель и спросил: «Что там у тебя ещё есть?» У продавца имелась ещё большая буханка весом 2 кг 200 грамм, так он и её взял. И только после этого спросил: «Сколько стоит?» Оказалось, что буханка стоила 400 рублей, половину моей зарплаты. Я был потрясён, что здоровый, холёный мужчина лет тридцати находится не на фронте, а в тылу, и так себя ведёт. Я же с палочкой, в форме, понятно, что раненый, а он меня ещё так грубо оттолкнул плечом, а там же скользко, и я чуть не упал. Я даже представить себе не мог, что столкнусь с таким отношением к раненому защитнику Родины… Хотя ещё в госпитале ходили всякие разговоры, но здесь я лично увидел, как много здоровых, холёных мужчин, так нагло, не стесняясь своего нахальства, своего штатского платья, сорят деньгами. Я не антисемит! У нас в семье никогда не делили людей по национальности. Я же вам рассказывал уже, что, сколько себя помню, с двух лет, наверное, то каждую неделю у нас останавливался на ночлег старьёвщик Лазарь Моисеевич. Его всегда без разговоров принимали, хотя нас в одной избе жило двенадцать-четырнадцать человек, и хлеб из мякины. Но увидев такое, мне стало казаться, что весь Новосибирск заселён только наглыми и богатыми евреями…

Голодный и разъярённый я пошкандыбал обратно в управление кадров. Не обращая внимания на очередь, ворвался в кабинет к тому капитану и потребовал: «Товарищ капитан, немедленно отправляйте меня на фронт!» Он видит, что я не в себе: «Что такое?» Я рассказал. – «Ну, всякое бывает…» Но выдал мне направление в гостиницу и талоны в столовую. Прихожу туда, а там обед уже кончился, и стоит очередь на ужин.

Зато в этой гостинице я встретил пухленького, с наголо подстриженной головой, молодого старшего лейтенанта, показавшегося мне знакомым. Я не ошибся, это оказался мой однокашник по Буйнакскому училищу, только из другой роты. Разговорились, оказывается, после училища мы одновременно попали в Белгород на формирование 299-й дивизии, только меня направили в 956-й полк, а его назначили помощником начальника штаба по разведке в 958-й. За ужином решили отметить встречу. Купили по сто граммов пива. И зря. Ни он, ни я ничего не пили, и всё отдали соседям по столу. Зато он мне рассказал, как они выходили из окружения осенью 41-го. Ведь их полк шёл отдельной колонной.

В одном из боёв был тяжело ранен командир полка. Ранило и его заместителя. Прорваться из окружения полку не удалось, и тогда на совещании командного состава начальник штаба предложил пробиваться из окружения, разделившись на мелкие группы. Но мой однокашник не согласился с этим предложением, и напомнил всем про приказ, запрещающий дробить подразделения и части, попавшие в окружение, на мелкие группы, а выходить в полном составе. Со стороны молодого лейтенанта это была неслыханная дерзость, и начальник штаба его осадил: «Приказы начальников не обсуждаются!» Тогда этот лейтенант выхватил пистолет, арестовал начштаба, и взял командование полком на себя. В конечном итоге, с боями он вывел из окружения 958-й полк. Правда, от полка остался всего один батальон, зато вынесли с собой знамя полка. За это ему и присвоили звание старшего лейтенанта.

После этого он служил то ли в штабе 50-й Армии, то ли Западного Фронта, откуда провёл сформированный отряд через линию фронта к партизанам. А сам вернулся назад и был ранен, но как, и куда, так ничего и не рассказал. Здесь в Новосибирске лечился в госпитале, и вот уже более двух недель беспечно ждёт нового назначения. Всё это он рассказывал самоуверенно, похвастался, что его представили к ордену «Красной Звезды», и что умудрился сохранить в госпитале свой пистолет. Я же похвастаться ничем не мог и довольно скупо рассказывал о своих делах. Да они его и не интересовали. На следующий день я снова пришёл в отдел кадров с требованием отправить меня на фронт. После напряжённейших фронтовых будней, у меня не укладывалось в голове, как может быть в армии во время войны такое бездействие и безделье? Терпеть этого я не собирался. В итоге мою просьбу удовлетворили, и направили меня на курсы «Выстрел», на которых готовили командиров батальонов.

К вечеру доехал туда, они располагались под Новосибирском, и тут узнаю, что учиться надо шесть месяцев и ни дня меньше. О, боже мой, целых шесть месяцев! Когда люда на фронте воюют, умирают, я буду в тылу прохлаждаться шесть месяцев?! Отсиживаться?! Да за шесть месяцев и война может закончиться, и какими глазами я буду смотреть на людей!? За что такой позор мне принимать?! Неужели уподоблюсь тем, кто, спасая свою шкуру, бежал в Ташкент, и которых я увидел здесь в Новосибирске? Нагло, без зазрения совести отталкивающих раненых на рынке?!.. Надо защищать Родину на фронте, а «любить» её в тылу и так хватает разных наглецов... Нет, здесь я не останусь!

Поэтому я тут же написал рапорт с просьбой направить меня на фронт и вручил его командиру роты. Но он мне объяснил, что комиссия курса по разбору рапортов об отчислении заседает всего раз в неделю, по понедельникам. А я приехал в субботу, и в воскресенье всей ротой мы вышли на тактические занятия в поле.

Как я ни старался, как ни крепился, но успеть за ротой во время марш-броска с больной, ещё не окрепшей ногой и палочкой не мог. Не помогли мне ни хорошая физическая подготовка, ни закалка полученная в училище. Прыгал, прыгал, но всё время отставал. Вернувшись вечером в казарму, я еле двигал правой ногой. Она вся распухла, поэтому, несмотря на всю строгость военного времени, на понедельник меня освободили от тактических занятий и строевой подготовки. А занятий в классах почти не было, фактически все занятия проходили в поле, независимо от погодных условий.

Вечером, с распухшей ногой и палочкой, я предстал перед курсовой комиссией, председателем которой был комиссар курсов в звании полковой комиссар. Членов комиссии человек девять. Все старшие командиры: подполковники, майоры и капитан.

Зачитали мой рапорт, все смотрят на меня. Полковой комиссар объясняет: «Командование курсов не может и не имеет права никого и никуда отправлять раньше окончания учебы, кроме как по разнарядке Генштаба. А на фронт – тем более». Кто-то задал мне вопрос: «Почему хотите уйти с курсов?» — «Хочу на фронт!» Мне ещё раз разъясняют, что время военное, а я военный человек и обязан выполнять приказы. В данном случае – учиться. Я опять настаиваю на моём откомандировании обратно, хотя бы в управление кадров округа. — «Нет, не имеем права!»

Потом, когда я переступил с ноги на ногу, видимо скривился от боли в ноге, полковой комиссар спросил: «А почему вы с палкой?» — «После ранения в коленный сустав болит нога, и ходить я могу пока только с палочкой». Тут он, уставший уговаривать меня, наклонился к сидевшему рядом подполковнику: «Вот и хорошо! Напишем, что отчислен по состоянию здоровья». Все члены комиссии с этим согласились, и комиссар объявил мне, что я откомандирован с курсов по состоянию здоровья в управление кадров Сибирского Военного округа.

Уже утром следующего дня я в Новосибирске докладывал о своём прибытии знакомому капитану. На этот раз он предложил мне сесть и рассказать, где я воевал, как был ранен. Вкратце я рассказал, какое училище окончил, где воевал и как был ранен. Где мои родители сейчас, и какие знаю языки, кроме русского. Последний вопрос капитан задавал мне несколько раз, а потом спросил, знаком ли я с польским языком. Я ответил, что в 1939 и 1940 годах встречался с польскими солдатами, но языка их не знаю. Он спросил: «Может, знаешь эстонский, латышский или литовский языки? Ну, хоть немножко?» Но порадовать его я ничем не мог. Наконец он заявил мне: «Вот что, в Барнауле формируется стрелковая дивизия. Поедешь туда!» Так я в марте 42-го оказался в Барнауле.

Там полным ходом шло формирование 315-й стрелковой дивизии. Лично представился командиру дивизии, генерал-майору Князеву. Михаил Семёнович принял меня просто, доброжелательно. Расспросил, почему я с палочкой, где и кем воевал. Потом спрашивает: «Ты знаешь противотанковые ружья?» А я же на фронте под станцией Узловая получил их два в свою роту, хотя у меня тогда оставалось всего три человека, и стрелять из них мне пришлось самому. — «Вот и отлично!» И назначил меня командиром роты ПТР 2-го стрелкового батальона 724-го стрелкового полка, которым командовал майор Андреев.

Несколько месяцев мы там формировались, проводили обучение солдат. А надо сказать, это уже совсем не тот состав, что там на фронте. Это настоящие сибиряки, молодые здоровые парни. И стрелять они умели, это же бывшие охотники. Ещё характерно, что физически очень развиты, и уже не нужно их столько тренировать. А в моей роте так вообще настоящие здоровяки, ведь противотанковое ружьё 16 килограммов весит. Попробуй такое потаскать. Но иногда случалось, что и один таскал. А казах был – Танибек Салдулаев, просто огромный, под два метра ростом, так он это ружье, как циркач палочку, одной рукой крутил над головой. И всегда улыбался, как бы ему тяжело ни было.

Закончили формирование и в июне дивизию отправили на фронт. Выгрузилась под Камышином, вроде в Ольховке, и сколько-то там пробыли. Всё это время занимались с солдатами. А моя рота всегда была на виду, и командир дивизии не раз отмечал её. Но тут командиру полка стало меня жалко: «Тяжело ведь тебе с ногой!» И он мне предложил должность ПНШ-6 по шифрованию. Ну, я согласился.

Два дня пробыл, изучал шифры, коды, но меня эта штабная работа не совсем устраивала. Я же привык к строевой работе и общению с людьми. И уже на второй день майор Андреев снова вызывает меня, и без объяснения причины назначил обратно в свою роту. И только вернувшись обратно, я узнал, что комдив Князев, во время тактических занятий остался крайне недоволен действиями роты под командованием моего заместителя — младшего лейтенанта Рубцова. И приказал Андрееву немедленно вернуть меня в роту.

Тогда же на совещании комсостава зачитали приказ Сталина №227 — «Ни шагу назад». Лично для меня ничего нового там не было. Там была всего лишь расшифрована одна из статей, 9-я что ли, часть 1-я. Она гласила – «никто не имеет права оставлять свои позиции без приказа вышестоящего начальника». Всё! Я ещё удивился, зачем нужен этот приказ? Но раздумывая, понял. Ведь как происходило в 41-м? Командный состав-то – кадровый, но пополнился командирами из запаса. Людьми, которые ещё в Гражданскую воевали. А тогда же многие отряды Красной Гвардии подчинялись сами себе, и в любое время могли отойти или наступать, и они перенесли то своё видение на новые реалии, что пагубно сказалось на наших действиях в начале войны. Вот такое моё суждение. А о том, что сейчас говорят… Я убеждён, этот приказ был крайне необходим, что и показал Сталинград. А в конце совещания зачитали приказ о присвоении очередных воинских званий, в том числе и мне – старшего лейтенанта.

Наконец 16-го августа маршем выступили к Сталинграду. Шли с задачей переправиться через Дон, и там, в 60 километрах встретиться с противником. Марш выдался непростым. Каждый боец нагружен по полной: скатка шинели, вещмешок с боеприпасами, винтовка, противогаз, а у меня в роте на плечах каждой пары бойцов – противотанковые ружья. Гимнастёрки мокрые от пота, серые от пыли. От усталости и недосыпания подкашиваются ноги, а я шагаю, опираясь на палочку. Идти тяжело, болит, недолеченная нога, ноет, кружится, гудит голова. А надо не просто идти, но и показывать пример, подбадривать бойцов, и приходится через силу, словно чугунную, тянуть несгибающуюся ногу...

Чем ближе к фронту, тем чаще встречаются изнурённые люди, эвакуированные из прифронтовой полосы. Шли старики, женщины, на скрипучих тележках, нагруженных скарбом, сидели дети. Больно было смотреть на них, этих несчастных, оставивших свои дома, которых немецкие самолёты бомбили и обстреливали с не меньшей злостью, чем воинские части. Погибших оплакивали и тут же наспех хоронили...

20-го августа полк вышел к речушке Иловля. Только расположились на отдых, стали обедать, как вдруг в небе показалась «рама». Для меня, например, всё ясно – это немецкий разведчик, значит, жди нападения. Да и командир полка уже повоевал, и в финскую кампанию. И комбат уже воевал. Поэтому сразу пошла команда – «всем рассредоточиться!» Некоторые забежали в камыши, благо вода была тёплая. И действительно, буквально через некоторое время налетели «юнкерсы».

Я же сразу пошкондыбал с палочкой к своей ротной повозке. Ещё перед началом марша на ней по моей команде установили приспособление для стрельбы по самолетам. Установили вертикально кол, на нём закрепили запасное колесо, в которое, между спицами вставлялось ружьё, и с такого упора можно было свободно стрелять в любую сторону. И когда появились «юнкерсы» и головной пошёл на снижение, я сделал упреждение, как нас учили в училище, и сделал один выстрел, второй, третий. Кругом взрывы, тарахтят пулемёты, кони ржут, вдруг слышу крик: «Попал! Попал! Ура-а!» Смотрю, на правом крыле появился такой яркий голубоватый свет, вспышки, но самолёт продолжал лететь. И тут позади него, появился черный дым, стал крениться-крениться, и резко пошёл вниз… Но лётчики успели выпрыгнуть с парашютами, их тут же взяли в плен. Это были самые первые пленные дивизии. Вторая группа самолетов снизиться не рискнула, полетела дальше, и сбросила бомбы на село Кондраши и хутор Красноярский. Вот такой незабываемый случай…

Когда почти подошли к Сталинграду, наш 2-й батальон был выделен в головной походный отряд и ушёл вперёд на несколько километров. К полудню 23-го августа мы вышли к рабочему поселку Городище. Бойцов оставили на привале в балке, а весь комсостав собрался на возвышенности возле церкви. А почти над нами, чуть севернее, разгорелся большой воздушный бой. Это был целый комок самолётов. В бинокль их хорошо видно. Десятки самолётов друг за другом носятся, крутятся в замысловатых фигурах, и все вместе медленно перемещаются в восточную сторону. Мы бурно радовались, когда падали немецкие, и огорчались, когда наши…

Вдруг на эту площадь перед церковью выскакивает с западной стороны машина – чёрный ЗИС-110. Резко остановилась на той стороне площади, и из нее вышло три военных. Заметив нашу группу, один из них громко позвал: «Командира ко мне!» А наш комбат с распухшей ногой находился в санвзводе, его заместитель уехал в полк по делам снабжения, и нас стоит пятеро командиров рот, и пятеро политруков – все равны. Переглядываемся, кому идти? А недалеко стояла выпряженная из повозки лошадь моей роты, и старший лейтенант Ушаков говорит мне: «Вот тебе и ехать!» Ну, что делать, вскочил на лошадь.

Подъезжаю, и понимаю, что самый старший из них это высокий плотный мужчина во френче военного образца, но без знаков различия. Только на фуражке у него кокарда, т.е. генерал, у остальных же только звёзды. Один из двух других, полковник, сказал мне: «Перед вами член ГКО (Государственного Комитета Обороны) генерал-лейтенант Маленков». И тут же он меня начал расспрашивать: «Какой части? Где дивизия, где полк?» Отвечаю, что полк идёт за нами в 6–7 километрах, а где дивизия, я не знаю. Но видимо мои ответы его не удовлетворили, потому что он ошеломил меня вопросом: «А где противник?» Я опешил: «Как, генерал и не знает, где противник?!» Ясно где — за Доном. Но он не дал мне ответить, разворачивается, показывает на воздушный бой: «Видишь самолёты?» — «Так точно, вижу!» — «Так вот там уже прорвавшиеся танки противника! Приказываю немедленно развернуть батальон фронтом на северо-восток, оседлать дорогу, зарыться и остановить противника! Не пропустить немецкие танки в Сталинград! Всё ясно?» Я пожимаю плечами: «Ясно!» Хотя самому ничего не понятно. У нас же приказ идти на Дон, а нас тут разворачивают в оборону. Да, а рядом стоял майор, который записывал всю нашу беседу, говорит мне: «И учтите — вы лично отвечаете! Это приказ члена ГКО! Повторите свою фамилию и номер части». Я повторил, он записал, и машина умчалась.

Медленно хромая, держа под уздцы лошадь, возвращаюсь к ребятам: «Ну как?» Я всё рассказал, что нам приказано здесь занять оборону. Но командир пулемётной роты Титоренко лишь отмахнулся: «А, это генеральская шутка!» Но старший лейтенант Ушаков, грузин по национальности, красавец с чёрными усами, говорит: «Нет, приказ надо выполнять!»

Ну что, оседлали мы эту дорогу, начали окапываться. Но там же частный сектор, огороды с арбузами, и бойцы не так уж спешат рыть окопы. Да и мы их не особенно подгоняли. Всё как-то не верится, непонятно что такое. Нам же надо идти, а нас тут остановили…

Но буквально через 30–40 минут со стороны Сталинграда примчалась другая машина – «эмка». Заскрипела тормозами, остановилась возле церкви. Я подхожу, там стоит высокий стройный, полковник. Представился: «Я начальник гарнизона Сталинграда полковник Сараев! Где ваш левый фланг?» (Директивой Ставки ВГК №170562 командир 10-й дивизии войск НКВД полковник Сараев Александр Андреевич был назначен начальником гарнизона Сталинграда — https://ru.wikipedia.org ) Я показал: «По церковь включительно». А с ним рядом подполковник, он к нему обращается: «Правый фланг по церковь включительно», т.е. он у меня забирает церковь и передаёт ему. И быстрым шагом пошли в сторону запада. Прямо по огородам, через заборы. А буквально через две-три минуты выскакивает военная машина, из неё высыпали штабисты, и побежали их догонять. Вот тут мы поняли, нет, это не генеральская шутка… И бойцы уже, увидев это, бросили эти арбузы, и начали копать вовсю.

Но уже под вечер ко мне пришёл боец, с запиской от полковника Сараева, где было сказано, что наш батальон должен покинуть свои позиции и немедленно выдвигаться к селу Орловка. Пока дошли, уже стемнело. Но зато туда уже прибыл наш комбат — капитан Никитин со своим заместителем старшим лейтенантом Семёновым, и начал уже командовать. И он получил приказ от Сараева – «до наступления рассвета начать наступление и не дать немцам укрепиться на занятых ими Орловских высотах!» Там есть пять высот, которые господствуют и над Краснослободском и над Сталинградом. Ну, представь, Мамаев курган высотой 102 метра, а у той 146 метров. — «Захватить эти высоты и отрезать прорвавшихся к Волге немцев». Так мы узнали, что немцы прорвались до самой Волги… А это же как раз 23-е число, и мы видим, что со стороны Сталинграда несёт черный дым, но мало ли что там горит… (Налет на Сталинград 23-го августа 1942 года стал самой массированной операцией бомбардировочной авиации Люфтваффе с начала войны. В течение дня немецкие самолеты, сменяя друг друга, сотнями налетали на город. В результате Сталинград, как город и промышленный центр, был уничтожен.Точное количество погибших так и осталось неизвестным,но по разным данным в этот день погибло от 40 до 60 тысяч мирных жителей и защитников города – прим.ред.)

ИЗ ИСТОРИИ 315-й СТРЕЛКОВОЙ ДИВИЗИИ (ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА)

315-я стрелковая дивизия формировалась в Сибирском Военном Округе весной 1942 года и с начала лета была передана в состав 8-й Резервной Армии. 14-го августа перешла в подчинение Сталинградского Фронта.

Из района Камышина дивизия выступила вечером 16-го августа, чтобы, следуя вдоль реки Иловля, к утру 20-го августа сосредоточиться в районе хуторов Макаров, Сучков, Кондраши. Проходя по 35 и более километров в сутки части дивизии 20-го августа вышли в район: Красноярский, Кондраши, Сучков, Чернозубовка.

Дивизия выдвигалась в район Сталинграда пешим маршем по степи, под ударами авиации противника. Вечером 22-го августа, за день до немецкого наступления, дивизия получила приказ к рассвету 24-го августа занять оборону на южном фасе Сталинградского оборонительного обвода в районе Бекетовки. Приказом генерал-полковника А.И.Еременко предписывалось изменить маршрут в сторону Садки и к исходу 23-го августа сосредоточиться юго-западнее Сталинграда в районе Воропоново. Части дивизии, имея в авангарде 724-й стрелковый полк, с приданным 3-м дивизионом 1012-го артполка, вышли по маршруту: Кондраши, Лозное, Садки, Городище, Воропоново — примерно 100 километров. Генерал-майор Князев по радио дополнительно распорядился: «Дивизии к исходу 23-го августа сосредоточиться южнее Сталинграда в районе
Бекетовки, в готовности занять юго-западный внутренний обвод
Сталинградской обороны. 1328-му полку с приданным 2-м артдивизионом составить правую колонну и изменить маршрут на Садки, Кузьмичи, Гумрак, Верхняя Ельшанка и выйти в район совхоза «Горная Поляна». Всем остальным частям следовать за 724-м полком в прежнем порядке по ранее указанному маршруту. Таким образом, из района Садки дивизия совершала марш по двум маршрутам. Всю ночь с 22 на 23 августа шли без остановок.

Растянувшиеся по степи колонны оказались как раз на пути немецкого наступления. Ранним утром 23-го августа войска 6-й немецкой Армии силами пяти дивизий перешли в наступление, нанося главный удар в направлении Вертячий, Бородин, 564-й километр (Котлубань) и к 16 часам вышли к Волге в районе поселков Рынок, Акатовка.

315-я дивизия, не имея радио связи, и ни о чем не догадываясь, выходила под удар 14-го Танкового Корпуса врага. 724-й полк (командир полка — майор Н.А.Андреев) оказался к югу от вбитого до Волги клина и принял участие в обороне северной окраины Сталинграда. Остальные два полка (362-й, командир — майор Г.И.Ухов; 1328-й, командир — майор И.В.Щеголев) и основные силы 315-й стрелковой дивизии оказались к северу от направления удара 14-го Танкового Корпуса.

724-й стрелковый полк, 3-й дивизион 1012-го артполка,
31-й отдельный противотанковый артдивизион, 900-й отдельный батальон связи, отдельный пулеметный батальон, 499-я рота химзащиты, штаб дивизии и часть551-й отдельной автороты подвоза, опередив наступавшего врага, вышли к
Сталинграду и стали сосредоточиваться в районе Городища. 188-я отдельная
разведрота прибыла к исходу 22-го августа. С наступлением темноты 2-му батальону 724-го полка было приказано передать район обороны частям 10-й дивизии войск НКВД и следовать к Орловке. Ещё до рассвета 24-го августа 2-й батальон сосредоточился для наступления северо-западнее Орловки.

Ещё до рассвета мы сосредоточились там в балке Водяная. Вышли наверх, и пока оставалось время, начали писать, кто письма, кто заявления в партию. Но вот это время ожидания атаки самое жуткое, томительное и напряжённое. Чувствуешь себя очень нервно, скованно. В это время к нам подошли рабочие – с винтовками, но в своей рабочей одежде: комбинезонах, некоторые в телогрейках. Это были ополченцы с тракторного завода, с «Красного Октября». Они тоже пошли в наших цепях.

Наконец сигнал – «в атаку!» Все дружно вскочили и пошли. Первое время или немцы нас не заметили, или кто его знает. Но нас же хорошо видно, только начало светать, и солнце оказалось у немцев сзади. Мы ведь идём фронтом на восток, отрезаем немцев. Вот тут немцы открыли ураганный огонь, и в самом начале боя были убиты командир батальона и его заместитель… Видимо немцы их сразу заметили. А я находился рядом с начальником штаба батальона старшим лейтенантом Ивановым и командиром пулемётной роты Титоренко, мы все видели гибель комбата и его заместителя, но я их сразу же предупредил: «Никому не сообщать о гибели командира батальона!» А Иванов был старше меня лет на десять: «Как так?» — «Ни в коем случае! Это я уже по опыту знаю. И все приказы будем отдавать от имени комбата!» По сути, мы втроём руководили боем.

Дальше больше… Когда солнце взошло, по нас уже вёлся конкретный огонь. А на такой местности – ровной, как на ладони и выжженной, как в гончарной печи глине, он приносил страшный урон… Но наступление продолжалось. Вначале миномётного огня не было, только ружейно-пулемётный. Подчеркиваю, местность открытая. Даже если бы мы захотели окопаться – это невозможно. Лопата такую выжженную землю просто не берет. Не было ни одного кустика, вся трава засохшая. Тут еще казус вышел с бутылками с горючей смесью. Ведь каждому бойцу выдали по такой бутылке, и у некоторых они разбились в карманах. То ли от пуль и осколков, то ли при падении, но когда бутылка разбивалась, жидкость вспыхивала и её уже ничем не погасишь, пока она вся не выгорит. Ничем! Люди, облитые густой липкой жидкостью, которая способна плавить металл, бежали, как горящие факелы, катались по земле, но огонь сбить было невозможно и ничто не могло спасти человека от страшной, мучительной смерти… Многие поторопились избавиться от бутылок, хотя по сути это было единственное эффективное средство против танков. Поэтому мы сразу приказали собрать все бутылки в ящики, которые бойцы тянули с помощью обмоток вслед за наступающими.

Несмотря на значительные потери, батальон всё-таки ворвался в немецкие окопы. Немцы просто не выдержали нашего натиска и побежали. Мы за ними. Чтобы задержать наше продвижение, немцы вызвали авиацию. Под страшный вой сирен «юнкерсы» пикировали один за другим, а мы же считай на открытой местности, ничем не прикрытые, незащищенные… Но самолёты быстро пробомбили, обстреляли и улетели. А вот когда справа и спереди появились 20 танков, вот тут мне подумалось – да-а-а… Как же так? Я-то в 41-м видел, как утюжат танки. Они страшны не только пушками и пулемётами, но на этой открытой местности нас могут просто давить… Вот тут наше наступление приостановилось.

Я видел, как слева чуть впереди упал сражённый пулей Ушаков. К нему подбежала санитарка, перевернула его на спину, и, положив себе на колено, расстегнула гимнастерку, а изо рта у него течёт кровь… Бойцы ей кричат: «Тоня ложись!», но она не обращала внимания.

А надо сказать, что в каждой стрелковой роте было по шесть санитаров. Санинструктор – девушка и пять санитарок. Все они добровольцы, которые днями и ночами стояли в военкоматах Барнаула, чтобы их взяли на фронт. Но брали только тех, кто имел среднее образование или медицинское. Вот такие девушки были у нас в ротах. В батальоне был санитарный взвод, он тоже состоял из одних девушек. Только командир взвода мужчина – военфельдшер Иванов. Остальные 27 человек – все девушки-добровольцы. Но одно дело служить в санвзводе, и совсем другое в роте.

Вот допустим, немцы пошли в атаку. Санитарка во время боя тоже ведёт огонь из винтовки. Когда атаку отбили, мужчина достает кисет, сворачивает цигарку и отдыхает. А санитарка откладывает винтовку в сторону, и ползёт по окопам. А надо учесть, что сплошных окопов у нас тут под Сталинградом не было. И вот она везде ползком-ползком, а немцы стреляют и по ней. Ещё такой момент. Ведь сотни мужчин её окружают, и где ей оправиться? Ведь ровное место, куда идти, где поправить что? Вот я, например, под Сталинградом всего раз нормально помылся, и то, до пояса. Будучи замкомбата пошёл проверять хозвзвод, а там в овраге ручеёк, я снял гимнастерку и на меня полили. Вот так помылся, и всё… А бойцы даже так помыться не могли. Ведь нам не хватало воды, чтобы напиться, мы постоянно страдали от жажды. Так что санитаркам в пехоте приходилось очень трудно. Если в артиллерии за несколько километров от передовой там у них и блиндажи, и кустики, там можно хоть куда-то уйти и спрятаться. А у нас ей просто некуда уйти! Так что женщине на фронте и так не сахар, а уж Сталинградская битва особенно…

По танкам открыли огонь из всех видов нашего оружия, но они продолжали неудержимо надвигаться. Наше наступление приостановилось. Кое-где началось замешательство... И вдруг ближайший танк задымился, чуть развернулся и встал. Остановился рядом и второй, из него повалил густой чёрный дым. Пламя охватило первый танк, а второй так рвануло, что его башня отлетела в сторону. А третий танк завертелся на одном месте, видимо перебило гусеницу. Оказывается, там находились два моих расчёта, одним из которых командовал тот самый казах Танибек Сайдулаев. И этот спокойный, невозмутимый богатырь своими меткими выстрелами подбил эти танки.

Тут танки остановились, стали стрелять с места, но и по ним стали вести огонь наши «сорокопятки» и даже миномёты. В итоге танки попятились-попятились и ушли за железнодорожную насыпь. Но и мы не смогли больше наступать. В этом страшном бою полегла почти половина батальона… Погибли комбат и его заместитель, два командиры роты и большинство командиров взводов… Вот этот бой стал первым для всего состава батальона. А очень важно, чтобы первый бой прошел удачно. Тогда будет больше уверенности и дальше пойдёт по инерции. И пусть мы не смогли отрезать немцев и соединиться с частями, которые наступали нам навстречу с северо-востока. Но своими решительными действиями мы оттянули на себя те танки, которые шли на Сталинград, и не дали им развивать наступление в этот критический для города момент.

Вместо погибшего Никитина комбатом стал командир 6-й роты Бедняков, а я вступил в должность заместителя командира батальона. На следующий день опять приказ – до рассвета перейти в наступление! Тут уже мы были умнее. Бутылки с горючей смесью с собой не брали, и вели наступление более осмотрительно. Постарались ещё до рассвета, как можно ближе приблизиться к немецким позициям. Успели в темноте подойти к скатам вершин, на которых засели немцы. 4-я рота даже охватила одну высоту, но удержаться там не смогла, и мы снова были вынуждены остановиться после появления танков. Но потеряв одну из машин, они почему-то не стали нас давить. Снова попятились, ушли, но и мы отошли на исходный рубеж…

Пошли мы в наступление и 27-го августа, причем, не батальоном, а всем полком. Левее подошла полковая артиллерия, и мы воспряли духом – командир полка с нами! Это большое дело для простого бойца. А левее нас подошла 2-я Мотострелковая Бригада. Они имели и бронемашины и прочую бронетехнику. От этой бригады ко мне пришел старший лейтенант, представился офицером связи. В это время рабочих у нас уже не было, зато мы получили пополнение. Оно уже не столь подготовленное, но настоящие бойцы, на которых можно положиться. Пополнился и сосед справа – полк НКВД.

В общем, пошли в наступление уже всем полком. Местность северо-западнее Орловки была совершенно открытой, и укреплённые опорные пункты противника хорошо просматривались. Но и наши перемещения и приготовления не остались незамеченными, и немец незамедлительно открыл огонь из миномётов. Появились раненые, убитые. Но нашему полку придали два артиллерийских дивизиона, и в 5–30 они начали артподготовку. Длилась она всего полчаса, но это большое дело, огонь немцев значительно ослаб. Стремительным броском все роты бросились вперёд…

С криком «Ура!» сибиряки ворвались в первую немецкую траншею, по всему фронту полка шли рукопашные схватки, и уже вскоре мой 2-й батальон во взаимодействии с 26-й Танковой Бригадой почти полностью очистил от врага высоту 144,2. Первой её достигла 6-я рота политрука Ралдугина. Гитлеровцы сопротивлялись отчаянно, их приходилось уничтожать гранатами, добивать штыками и прикладами, отвоёвывая окоп за окопом. Когда немцы перешли в контратаку, и вдруг замолк наш пулемёт, сам политрук сменил убитого пулемётчика и заставил фашистов залечь.

Западными скатами высоты овладела 5-я рота лейтенанта Петренко. Когда путь роте преградил закопанный в землю танк Т-4, и небольшой заслон немцев. Если заслон мы сумели загнать на дно траншеи пулеметным огнем, то танк не давал атакующим подняться. Немногие «сорокапятки» и полковые пушки действовали на другом участке, а противотанковые ружья оказались бессильны. Танковая пушка била по вспышкам. Один из снарядов угодил прямо в окоп бронебойщиков. Оба красноармейца из расчёта были убиты, а исковерканное ружьё отбросило на несколько метров…

Командир роты Петренко, молодой лейтенант, мог послать кого-то из бойцов, но он взял две бутылки с горючей смесью и пополз сам. Сумел приблизиться к корме танка и поджечь его. Экипаж выскочил и лейтенанту, с одним пистолетом пришлось туго. Стреляя в упор, он уложил двоих танкистов, но трое оставшихся залегли в стороне и открыли ответный огонь. Увидев поднявшихся в цепь наших бойцов, танкисты скрылись. Танк горел, как скирда соломы, облитая бензином, затем взорвался боезапас, а башню отбросило в сторону.

Сам Петренко был тяжело ранен. Лейтенанту помогала выбраться совсем ещё юная санитарка Маша Меркулова. Она погибла чуть позже…

Наступление продолжалось, и, казалось, победа близка. Как вдруг над полем боя появилась большая группа пикирующих «юнкерсов». По своей ожесточённости бои под Сталинградом в те последние дни августа превосходили то, с чем мне приходилось сталкиваться раньше. Бомбёжки, артиллерийские удары, снова пикирующие прямо на тебя «юнкерсы»… Немцы рвались к Сталинграду, и использовали все накопленные силы. В тот день полк несколько раз бомбили и обстреливали самолёты. Порой группы «Юнкерсов» достигали 15–20 штук, их поддерживали «Мессершмитты». Наших же самолётов практически не было…

Едва самолёты ушли, как противник, усилив артиллерийский и миномётный огонь, на отдельных участках перешел в контратаку. Бой принимал всё более ожесточённый характер. Немцы не могли смириться с потерей столь важных опорных пунктов и около полудня они снова обрушили на полк массированные удары авиации. На этот раз бомбили отвоеванные нами высоты и отроги балки Водяной, где скопилось много раненых. Через некоторое время послышались крики: «Танки с фронта!»

Около 50 машин с десантом пехоты приближалось к позициям наших 2-го и 3-го батальонов. Вой пикирующих бомбардировщиков, гул танковых моторов, взрывы бомб и снарядов слились в единый грохот. Казалось, не хватит сил, не выдержат нервы, чтобы отразить такой удар.

Наши батареи открыли огонь, подожгли семь танков, но остальные продолжали двигаться, расчищая путь пехоте. «Сорокопятки» расстреливали их прямой наводкой, но более 30 танков вклинились в оборону 6-й и 8-й рот. Бой распался на отдельные очаги, где происходили жестокие схватки, исход которых зависел от мужества и стойкости расчетов, отделений, взводов, а подчас и отдельных бойцов. Сменив убитого наводчика, я сам стал вести огонь из противотанкового ружья. Старался стрелять только наверняка, целясь по уязвимым местам танков. Удалось подбить один из танков. Его пытался оттащить на буксире другой танк. Сразу несколько противотанковых ружей открыли такой плотный огонь, что оба танка загорелись. Бойцы же подпускали танки и, выбрав удобный момент, забрасывали их бутылками с горючей смесью. И тут же, среди горящих танков, вступали в рукопашную с гитлеровской пехотой.

Два немецких танка шли к окопу, где замаскировался командир отделения бронебойщиков сержант Игнат Панин. Ему удалось подбить один из них, но у него кончились патроны. Под второй танк он бросился со связкой гранат…

Совместно с соседом справа, 26-й танковой бригадой, успешно отразив все атаки врага, наш, теперь можно говорить, мой 2-й батальон, в командование которым я вступил в этом бою вместо выбывшего по ранению старшего лейтенанта Беднякова, мы вынуждены были прекратить наступление, удерживая захваченную высоту 144,2...

Пусть мы и не смогли соединиться с двумя полками нашей же 315-й стрелковой дивизии, 362-м и 1328-м, наступавшими навстречу нам с севера, но противнику был нанесён значительный урон. Только в этом бою наш 724-й полк подбил 20 танков, 4 бронетранспортера и уничтожил много гитлеровцев.

Фронт обороны полка сократился до 2,5–3 километров, боевые порядки батальонов уплотнились. В эту же ночь на 28-е августа мы получили пополнение до 600 человек. Правда, эти бойцы были обучены наспех. После этого батальон передал свои позиции 26-й танковой бригаде и получил новый участок обороны левее. Опять долбили твёрдую землю, отрывали окопы, оборудовали новые огневые позиции.