Шлем с кошачьими ушками и Сартр

Сегодня я залез на гору и даже хотел скинуть с нее мячик, но передумал. Вдруг попаду кому-нибудь в голову? Да и в последний момент стало жалко с ним расставаться. Ведь пока идешь вниз, его тоже можно подбрасывать и ловить, или бить им об асфальт, или просто сжимать, пока бицепсы не затрясутся. В детстве я обожал придумывать игры с мячом и даже теперь иногда практикую такое с партнером.

По дороге к вершине мне встретилась девушка на квадроцикле, в черном шлеме с блестящими кошачьими ушками. Лица не было видно, зато из-под шлема до самой поясницы ниспадали длинные русые волосы, растрепанные ветром. Я инстинктивно спрятал мячик за спину. Уж очень не хотелось выглядеть глупо на фоне ее бесспорной крутизны. Я проводил ее взглядом и вернулся к своему нехитрому занятию. Шаг — удар, два шага — удар, три шага — удар и так далее.

Уже практически наверху я встретил ее еще раз. Она добралась до вершины и теперь спускалась обратно. Я снова посмотрел на ее шлем, а она вдруг махнула мне рукой и укатила вниз. Знакомая? Или просто показала, что заметила меня в первый раз.

Почему-то накатило смущение. Вот люди на квадроциклах ездят в крутейших зоошлемах, а я иду в гору пешком, без всякой цели, и вечно думаю о каких-то глупостях, о которых взрослому человеку вроде как думать не положено. Сначала с подачи партнера вспоминалось что-то про газобетон и армирование. Потом про параболический график и квадратное уравнение. Я засмеялся, вспомнив, как партнер незадолго до этого сказал на другую тему: «Прямоугольный треугольник! Что еще для счастья надо?» А в довершение к этому потоку я высматривал на деревьях маленькие зеленые мандарины, думая, как прикольно они сливаются с цветом листвы — и не скажешь, что через месяц уже можно будет их есть.

И ни одной нормальной мысли! Никаких переживаний о будущем, сожалений о прошлом и ровно ничего, что подходило бы под определение «мудрость взрослого человека».

Мелькнула и шальная мысль, что сломайся у той девушки квадроцикл и я бы, конечно, побежал помогать, но без удовольствия. Раньше меня радовали подобные штуки: как пару зим назад пришлось помогать мужику выталкивать машину из снега и параллельно я узнал, что у него есть жена и любовница. Одна любит цветы, а другая терпеть не может. 

И, допустим, мы бы заговорили с той девушкой. Она бы рассказывала что-то о себе, я бы не удержался и начал умничать, зацепившись за какую-нибудь тему, в которой хорошо разбираюсь. Одно и то же в сто двадцать пятый раз. Передача собственного опыта в виде выстроенного, отточенного годами нарратива. И с ее стороны, и с моей. Конечно, можно было бы сделать что-нибудь по-другому. Например, на вопрос «Как вас зовут?» ответить: «Газобетон — это…» Уже хоть что-то… Но ведь потом я бы спросил: «А как зовут вас?» — и все пошло бы по обычному сценарию.

Поразмыслив над этим еще несколько минут, я решил, что меня устраивает то, как все это произошло в действительности. Она проехала мимо и махнула, а я пошел дальше. Пусть она останется для меня загадочной анимешной богиней на квадроцикле, а я для нее — чуваком с мячиком. Никто не начал выпендриваться и делиться бесценным опытом.

Уже дома я снова сел за «Тошноту» Сартра. Что-то я ее в этот раз долго мучаю. И почти сразу наткнулся на рассуждение, которое показалось мне настолько близким, что даже под ребром кольнуло. Бывает же такое тонкое попадание в настроение:

«Как бы я хотел сказать ему, что его обманывают, что он подыгрывает спесивцам. Это они-то профессионалы опыта? Да они всю жизнь прозябали в отупелом полусне, от нетерпения женились с бухты-барахты, наудачу мастерили детей. В кафе, на свадьбах, на похоронах встречались с другими людьми. Время от времени, попав в какой-нибудь водоворот, барахтались и отбивались, не понимая, что с ними происходит. Все, что совершалось вокруг, начиналось и кончалось вне поля их зрения: смутные продолговатые формы, события, нагрянувшие издали, мимоходом задели их, а когда они хотели разглядеть, что же это такое, — все уже было кончено. И вот к сорока годам они нарекают опытом свои мелкие пристрастия и небольшой набор пословиц и начинают действовать, как торговые автоматы: сунешь монетку в левую щелку — вот тебе два-три примера из жизни в упаковке из серебряной фольги, сунешь монетку в правую щелку — получай ценные советы, вязнущие в зубах, как ириски.

Такой ценой я и сам мог бы оказаться для многих желанным гостем, и обо мне говорили бы, что я Великий путешественник перед лицом Всевышнего. Совершенно верно, мусульмане мочатся сидя, а в Индии повитухи в качестве кровоостанавливающего используют стекло, толченное в коровьем навозе, а на Борнео девушка во время месячных три дня и три ночи проводит на крыше своего дома. В Венеции я видел похороны в гондолах, в Севилье — празднование Страстной недели, я видел Мистерии в Обераммергау. Само собой, это лишь небольшой образчик моих познаний, я мог бы, рассевшись в кресле, шутки ради начать так:

«А слышали ли вы, дорогая мадам, что такое Йиглава? Это занятный маленький городок в Моравии, где мне пришлось жить в 1924 году…»

И председатель суда, который на своем веку разобрал великое множество юридических казусов, по окончании моего рассказа взял бы слово и сказал:

«Вы совершенно правы, дорогой мсье, это так свойственно людям. Я столкнулся с подобным случаем в начале моей карьеры. Было это в 1902 году. Я служил помощником судьи в Лиможе…»

Только все дело в том, что эти разговоры набили мне оскомину еще в юности. Правда, вырос я не в семье профессионалов. Но существуют ведь и любители. Секретари, служащие, торговцы, те, кто в кафе слушают других; к сорока годам их распирает опыт, который они не могут сбыть на сторону. По счастью, они наплодили детей, их-то они и заставляют потреблять этот опыт, не сходя с места.

Они хотели бы внушить нам, что их прошлое не пропало даром, что их воспоминания потихоньку сгустились, обратившись в Мудрость. Удобное прошлое! Карманное прошлое, книжица из золотой библиотеки, полная прописных истин. «Поверьте мне, я говорю на основании опыта, всему, что я знаю, меня научила жизнь». Да разве Жизнь взялась бы думать за них? Все новое они объясняют с помощью старого, а старое — с помощью событий еще более древних, как те историки, которые Ленина изображают русским Робеспьером, а Робеспьера — французским Кромвелем: в конечном счете они так ничего и не поняли… За их спесью угадывается угрюмая лень; замечая только, как одна видимость сменяет другую, они зевают и думают: ничто не ново под луною. «Старый псих» — и доктор Роже смутно вспоминает других старых психов, не помня ни одного из них в отдельности. Что бы ни выкинул мсье Ахилл, мы не должны удивляться: ВСЕ ПОНЯТНО — старый псих!

Он вовсе не старый псих — ему страшно. Чего он боится? Когда ты хочешь что-то понять, ты оказываешься с этим «что-то» лицом к лицу, совсем один, без всякой помощи, и все прошлое мира ничем тебе помочь не может. А потом это «что-то» исчезает, и то, что ты понял, исчезает вместе с ним.

Питаться общими соображениями куда отраднее. К тому же профессионалы, да и любители тоже, в конце концов всегда оказываются правы. Их мудрость советует производить как можно меньше шума, как можно меньше жить, постараться, чтобы о тебе забыли. Больше всего они любят рассказывать о людях неблагоразумных, о чудаках, которых постигла кара. Ну что ж, наверное, так и бывает, никто не станет утверждать обратное. Быть может, у мсье Ахилла совесть не совсем спокойна. Быть может, он думает — послушайся он советов своего отца, своей старшей сестры, он не дошел бы до того, до чего дошел. Доктор вправе судить. Он ведь не загубил свою жизнь, он сумел стать полезным для окружающих. Спокойный, могущественный, навис он над этим жалким обломком; он — скала».

Как-то так.