Пробник оригинального произведения.

Первое, что я узнала о Липовом Броде: на пароме здесь брали деньги за козу.

За духовного зверя — пока не решили.

— Если занимает место, плати, — сказал паромщик.

Тиш сидел у меня на сумке, обернув лапы хвостом. Сиреневые пряди его гривы медленно распускались в воздухе. Сквозь бок просвечивала ручка соседской корзины, придвинутой вплотную к моей сумке.

— Он места не занимает.

Паромщик, широкий кардар с засученными рукавами, посмотрел на сумку. Потом на Тиша. Потом опять на меня.

Тиш исчез.

— Вот, — сказала я.

— А сумка?

— За сумку я уже заплатила.

Кардар шумно выдохнул и пошёл отвязывать канат. Костяные пластины на его предплечье были натёрты ремнём до гладкого блеска. Судя по движению губ, список того, за что следовало брать плату, только что пополнился тавинками.

Я проводила его взглядом и полезла в боковой карман за сухарём.

Пусто.

В голове немедленно возник Тиш. Сидящий. Пустые лапы аккуратно сложены, глаза честные до невозможности.

Я даже не успела ничего спросить.

— Верни.

Образ сменился: сумка, карман, сухарь. На сухаре сидела мышь.

— Мышь, конечно, тоже за проезд не заплатила?

Соседка с корзиной оглянулась.

— Что?

— Это я своему.

Она посмотрела на пустую сумку и подвинула корзину поближе к себе.

Прекрасное начало. Ещё до берега успела познакомиться с паромщиком и соседкой и произвести впечатление.

Сухарь обнаружился за наружным ремнём сумки. Лапы Тиш умел делать плотными, когда ему требовалось что-нибудь подцепить. Тратил на это свою силу и на мелкие пакости её не жалел. Я отломила кусочек, остальное убрала глубже. Соседка уже отвернулась. Тиш возник у моих ног и принялся смотреть на реку с видом существа, которому мелкие имущественные споры решительно неинтересны.

Паром медленно отвернул от берега.

Под настилом плеснула вода, загудел натянувшийся канат. Мне на лицо брызнуло холодным. Я подставила ветру лоб и впервые за утро позволила себе перестать считать деньги.

Липовый Брод поднимался от реки широкими зелёными ступенями.

Дома теснились между деревьями, поворачивали к солнцу светлые округлые стены, перекрывали друг друга крышами, похожими на сложенные листья. На ближней кровле две длинные пластины отличались цветом: новые, ещё без пыли. Под ними мужчина на лестнице ругался с кем-то внутри дома.

Мимо проплыла лодка с корзинами. Девушка на корме держала весло одной рукой, второй придерживала за шиворот ребёнка, который пытался дотянуться до воды.

На другом берегу вращалось мельничное колесо. Вода стекала с него рваными занавесками. Над низким зданием вился пар, пахло мокрым зерном, а от рынка — жареным луком.

Живот немедленно вспомнил про сухарь.

Я нажала ладонью на сумку. Сквозь ткань под пальцами прощупались склянки, завёрнутые в старую рубаху. Всё цело. Клинок на месте. Письмо от хозяйки дома — во внутреннем кармане. Денег на первый месяц хватало, если не покупать ничего лишнего.

Например, обед.

Паром стукнулся о причал. Коза недовольно заблеяла, паромщик соскочил на берег, а я встала и чуть не наступила на Тиша. Он вытянул шею, принюхиваясь к воздуху.

От него пришла картинка: прилавок, дымящийся пирожок, моя рука с монетой.

— Удобно распоряжаться чужими деньгами.

Пирожков в картинке стало два.

---

Дом я нашла не сразу.

Сначала дошла до плетёного забора с синей калиткой. Потом выяснила, что калитку перекрасили, а нужный забор находится за огородами. Потом мальчишка с ведром объяснил, что старая липа — это не та липа, которая старая, а та, возле которой раньше стояла старая липа.

Я попросила показать пальцем.

Это помогло.

На окраине городок редел постепенно: между домами появлялись грядки, сарайчики, натянутые верёвки с бельём. За последним рядом участков стоял лес. Близко. Можно было выйти за калитку, пройти по тропинке и уже собирать что-нибудь полезное.

Или что-нибудь полезное могло собрать тебя.

Я задержала взгляд на тёмном промежутке между стволами и пошла дальше.

Женщина у нужного дома оказалась мирнаркой. На свету её мелкая чешуя отливала жемчужным. В одной руке она держала связку ключей, в другой — крышку от глиняной кружки.

— Тэя?

— Да. Госпожа Мара?

— Просто Мара. Дорогу нашла?

— В конце концов.

Она хмыкнула и повернулась к двери.

Дом был маленький, с низкой боковой пристройкой и крыльцом в две ступеньки. Зелёные пластины на крыше шли внахлёст; у самого верха лежала серая заплата, прижатая двумя деревянными планками. Под окном рос куст, который стоило либо обрезать, либо признать новым хозяином участка.

Я остановилась возле забора.

Тиш обнюхал калитку, просунул голову между прутьями, исчез и появился уже на крыльце.

С прискорбием сообщаю: первым в мой дом вошёл он.

— Заплату видно, — сказала Мара, проследив за моим взглядом. — Я в письме писала.

— Видно. А внутри?

— Внутри тоже видно.

Мне понравилась её честность. Значительно больше понравилось бы, если бы она не требовалась.

Замок поддался со второго поворота. В нос ударило холодным деревом и пылью. Я переступила порог, подождала, пока глаза привыкнут, и огляделась.

Печь стояла справа от входа. Небольшая, с железной дверцей и треснувшим глиняным боком. У окна — широкий стол, дальше — две пустые полки. Слева низкий проход вёл в спальню. За печью обнаружилась тесная кладовая с отдельным маленьким окошком.

Я сняла с плеча сумку и опустила её на пол.

На стол падало утреннее солнце.

Если сдвинуть стол чуть правее, здесь поместятся весы, ступка, подставка для склянок. Травы можно подвесить к верхней перекладине. Света хватит даже для мелких семян.

Я провела пальцем по столешнице. Пыль легла ровной серой полосой.

— Вода где?

— Общий колодец у поворота. Задняя дверь во двор. Дрова под навесом, что осталось — твоё.

— А крыша течёт над чем?

Мара указала на тёмное пятно в углу.

Я подошла, подняла голову. На балке висела высохшая капля смолы. Под ней стоял таз.

— Стена сырая?

— После дождя.

Я прижала ладонь к штукатурке. Прохладная, но сейчас сухая. Рядом с местом для трав течь была бы бедой. В этом углу пока можно обойтись тазом.

— Пластины на крышу ваши? — спросила я. — И работа?

Мара посмотрела внимательнее.

— Крышу с мастером оплачу я. Но раньше послезавтра он не придёт. А мелочи — обмазать печь, заменить щеколду, поправить ограду — за твой счёт. Поэтому и плата такая.

— Тогда запишем. И что повреждение было до меня.

— Запишем.

Она положила крышку на стол, вытащила из-за пояса сложенный лист и огрызок карандаша.

Пока Мара дописывала, я проверила кровать. Короткая — мне как раз. Матрас пах старой соломой. Под кроватью нашлись пуговица и засохшая горошина.

Внутри немедленно потеплело.

Это было глупо. Я стояла в пыльном доме с дырявой крышей и рассматривала чужую горошину. Но здесь никто не собирался спрашивать, поела ли я, и напоминать, что ножи следует убирать на место. Можно было поставить кружку куда захочу.

Я очень надеялась, что это преимущество стоит денег.

— Печь давно топили?

— Весной. Сначала прогрей понемногу, тяга слабая. На сильном огне чадит.

Я присела и заглянула в топку. Сажа, зола, обломок лучины.

— Дверца закрывается?

— Если приподнять.

Приподняла. Закрылась.

С той стороны послышалось тихое «тук».

Я обернулась.

Мара тоже посмотрела на стол. Крышка лежала на полу. Тиш сидел у окна, обе передние лапы аккуратно подобраны.

Мысленная картинка показала порыв ветра.

Окно было закрыто.

— Тиш.

Он медленно моргнул.

Мара подняла крышку, смахнула пыль и протянула мне лист.

— Твой?

— Знакомый.

Она усмехнулась, но расспрашивать не стала.

Я прочитала договор дважды. Плата за четыре недели, залог, ключ, ремонт крыши за счёт владелицы, мелкие починки и материалы за мой. Глину для печи и новую щеколду придётся прибавить к аренде. Обычный договор, без взаимных клятв. По дороге я успела придумать достаточно способов умереть, чтобы не связывать магией обещание ничего не сломать.

Отсчитала монеты.

Кошелёк стал неприятно мягким.

Мара пересчитала деньги, убрала лист и оставила мне ключ.

— Если дым пойдёт в комнату, открой заслонку до конца. Если не поможет — не мучай печь, скажешь мне.

Она уже вышла на крыльцо, когда я спросила:

— А почему так дёшево?

Мара оглянулась на крышу.

Я тоже оглянулась.

Ладно. Справедливый ответ.

---

Через час у меня были кровать, рабочий стол и ведро грязной воды.

Ещё имелись натёртая ладонь и очень серьёзные сомнения насчёт преимуществ самостоятельности.

Воду я притащила из колодца в оставленном у двери ведре. Вымела из угла труху и несколько старых соломинок, вымыла стол, протёрла полку и только после этого развернула склянки. У одной пробки проступило зелёное пятно. Я вытерла горлышко, открыла склянку и понюхала: пахло как надо. Плотнее посадила пробку и обмотала горлышко чистой полоской ткани. Хорошо. Новая порция вытяжки стоила бы мне обеда, ужина и части завтрака.

Тиш наблюдал с подоконника.

Когда я потянулась за накидкой, обнаружилось, что он лежит уже на ней.

— Подвинься.

Он передал образ себя на узкой лавке. Сжавшегося. Несчастного.

— Ты сейчас просвечиваешь.

Тиш закрыл глаза.

Я оставила ему накидку, а склянки прикрыла старой рубахой, в которую заворачивала их в дорогу. Тиш тут же вытянулся, заняв ткань от края до края.

Огонь в печи разгорался долго. Я распахнула заслонку, подложила щепки, подула, получила в лицо горсть тёплой золы.

Вспомнила маму.

Она сейчас непременно сказала бы, что дуть следовало сбоку.

Самое обидное — помогло бы.

Я вытерла лицо рукавом, села на корточки чуть левее и попробовала снова.

Щепка занялась. Потом вторая. По комнате потянуло дымом, но, когда труба прогрелась, он нехотя пополз вверх.

Щепкам я дала прогореть и проверила, что в топке не осталось огня. Чайник ставить было не с чем: всю чистую воду извела на уборку. Ещё один поход к колодцу отложила до возвращения. Сначала гильдия и еда.

На столе лежал кошелёк.

Я пересчитала монеты ещё раз, хотя прекрасно помнила сумму. Вдруг за время уборки там что-нибудь выросло.

Не выросло.

В письме домой это место можно будет пропустить. Напишу: «Устроилась хорошо. Дом отдельный, лес рядом, место для работы есть». Всё правда. Про таз под крышей они не спрашивали.

Я убрала деньги, проверила крепление ножен и открыла дверь.

За порогом пахло прогретой землёй. Где-то за огородами стучал молоток, из леса донёсся птичий крик. Соседка развешивала бельё и прижимала плечом корзину к забору.

— Заселилась? — крикнула она.

Я кивнула.

— Тогда под калиткой кирпич переверни. А то дождём землю вымоет, заклинит.

— Спасибо!

Я перевернула кирпич.

Калитка прошла над кирпичом, больше не задевая его. Я закрыла её и пошла к рынку.

---

Гильдию я нашла по следам грязных сапог.

Они тянулись от рынка к широкому зданию, крыша которого раскрывалась над входом двумя зелёными пластинами. В стене рядом с дверью был вделан металлический знак — ладонь над расходящимися тропами. Под знаком стояла скамейка, а на ней кардар в расстёгнутой куртке терпеливо вытаскивал колючки из штанов.

— Внутрь можно? — спросила я.

Он поднял глаза.

— Если по делу, можно. Если погреться — тоже можно, но попросят по делу.

Я поблагодарила и вошла.

В зале пахло мокрой кожей, тушёными овощами и мазью от растяжений. Последнюю я узнала сразу: кто-то переложил хвойной смолы. От такой кожу потом щипало весь вечер.

За дальним столом спорили трое. Один тыкал пальцем в карту, второй держал перед ним сапог. Третий ел. Кажется, именно он был самым опытным.

Слева висела доска заказов. Справа за высокой стойкой сидела эвелиска с серебристыми линиями на тёмной шее. Она подшивала бумаги толстой иглой.

Я подошла к стойке.

— Добрый день. Я хотела бы брать заказы.

— Впервые у нас?

— Да.

— Состоишь в другом отделении?

Я покачала головой.

Эвелиска убрала иглу в подушечку.

— Тогда садись. Меня зовут Сава.

Стул оказался высоковат. Я забралась, поставила ноги на перекладину и положила сумку на колени.

— Тэя.

— Что умеешь, Тэя?

Очень хотелось ответить уверенно и коротко. Что-нибудь такое, после чего мне сразу выдадут хорошую работу, а лучше ещё и аванс.

— Травы. Обычные лечебные составы, настойки, мази. Нейра, короткий клинок. С опасными зверями работала, но чаще с наставником по Нейре.

Сава кивнула и записала последнюю часть так же спокойно, как первую.

— Призыв?

Тиш появился на свободном краю стойки.

Я услышала, как за спиной кто-то перестал жевать.

— В том числе. Это Тиш. Он со мной давно.

— На прохожих бросается?

— Нет.

— Чужие вещи портит?

Тиш посмотрел на меня.

Я посмотрела на Тиша.

— Я за ним слежу.

Сава сделала ещё одну запись.

— Ценю аккуратную формулировку.

Она достала из-под стойки три маленьких мешочка, разложила передо мной и подвинула первый.

— Что это?

Я развязала шнурок. Сухие листья, тонкие стебли. Понюхала, растёрла маленький кусочек между пальцами.

— Сонница. Лист старый. Для слабого настоя ещё годится, но не по полной цене.

Второй мешочек пах горечью. Третий — почти ничем.

В третьем и была неприятность.

Я высыпала содержимое на ладонь, выбрала две похожие веточки, положила рядом.

— Это кто собирал?

— На проверку специально смешали.

— Тогда хорошо. Здесь речной белолист. Его в питьевые сборы нельзя.

— Почему?

Я объяснила. Сава задала ещё пару вопросов, один про сушку, второй про хранение. Потом убрала мешочки и протянула мне чистый лист.

— Запиши, какие составы готовишь уверенно. Без «если найду хорошую книгу».

Список получился коротким.

Я смотрела на него с лёгкой обидой. Столько лет возиться с травами, и всё помещается на половине страницы.

Сава, наоборот, осталась довольна.

— По травам начнём с небольших партий. Зелья сначала сдаёшь нашему проверяющему. Боевые заказы пока обсуждаешь со мной или с дежурным мастером. Если работа требует группы, одной не отдам.

— А проверка клинка?

— Во дворе, с мастером. Сегодня он вернётся после полудня. До проверки можно брать работу без обязательного боя.

Я кивнула. Это было разумно.

Неудобно, но разумно.

— Взнос?

Сава назвала сумму.

Я повторила её про себя.

Тиш прислал картинку: мой дом, печь, кастрюля. Кастрюля пустая.

Вот за это я его однажды вымою. Не потому что надо. Из принципа.

— При регистрации платишь часть, остальное удержим из первых заработков, — добавила Сава.

Я выдохнула чуть заметнее, чем собиралась.

Она заметила, конечно. Но ничего не сказала.

Мы заполнили лист, я показала письмо наставника по Нейре и клинку. Сава задержалась на подписи, сверила имя, вернула письмо и велела заглянуть завтра за знаком гильдии.

К доске я подошла уже с гораздо меньшими деньгами и вполне настоящим правом выбирать работу.

На верхнем листе требовались сопровождающие для обоза.

Ниже — сборщик на дальние болота.

Ещё ниже кто-то просил достать кольцо из нужника.

Я посмотрела на сумму.

Потом ещё раз на сумму.

— Даже не думай, — сказала я Тишу.

Он ничего не передал. Просто посмотрел особенно внимательно.

Под объявлением о кольце висел небольшой лист: «Портит посадки. Приходит ночью. Следы у реки. Требуется выяснить причину и прекратить набеги».

Место — нижние огороды за второй мельницей.

Оплата была скромной. Но до второй мельницы я дойду пешком. Для наблюдения мне не нужны дорогие смеси. А если там окажется то, что лучше не трогать, можно вернуться и сообщить.

Я сняла лист и отнесла Саве.

— Этот можно?

Она прочитала.

— Поговори с заказчицей. Договор на осмотр и наблюдение. Если поймёшь, что зверь опасный, отмечаешь место и уходишь. Убийства от тебя здесь не требуют.

— А если просто поймать?

— Сначала пойми, кого.

Я убрала лист.

Хорошо, что она не слышала, как уверенно я объясняла маме, что всё это прекрасно понимаю сама.

---

До огородов я дошла уже после обеда.

Обед состоял из горячей лепёшки с луком. Я ела её по дороге, держала двумя руками и старалась не думать о том, как много могла бы купить дома на эти деньги.

Зато вкусно.

От Тиша пришёл образ лепёшки.

— Даже не начинай.

Он показал половину лепёшки.

Я доела быстрее.

За второй мельницей городок кончался длинной полосой огородов. Над грядками звенели насекомые, под плетнями стояли вёдра. У дальней калитки кто-то полол, время от времени с яростью встряхивая пучок корней.

— Госпожа Эсса?

Женщина поднялась, придерживая поясницу. Тавинка, темнее меня кожей, с туго убранными волосами и землёй на щеке.

— Из гильдии?

Я показала лист.

Она посмотрела на меня, на ножны, на сумку. Тиш пока не появлялся.

— Одна?

— На осмотр. Если потребуется охота, решим отдельно.

— Вот и правильно. Проходи. Только по доске, там посеяно.

Я переступила через низкую ограду.

Ущерб начинался сразу за кустами.

Три ряда оказались перерыты. Из земли торчали обкусанные корни, широкий лист лежал на дорожке, стебли были прижаты к почве. Я присела, отодвинула ладонью сухую землю.

Большинство следов уже затоптали. Но возле крайней грядки сохранилась глубокая ямка. Рядом ещё одна.

Не копыто.

Я наклонилась ниже.

— Давно приходит?

— Третью ночь. Сначала у соседей, теперь ко мне. Думала, свинья чья сбежала.

— Видели?

Эсса махнула рукой.

— В темноте. Бурое что-то. Шуршит, фыркает. Я крышкой по ведру стукнула, оно ушло.

— Большое?

Она развела ладони.

Я посмотрела на расстояние между ними, потом на вмятину.

— Вы его целиком видели?

Эсса помолчала.

— Заднюю часть.

Тиш возник у куста и очень медленно повернулся ко мне задом.

Я сжала губы.

Не сейчас.

— Какие растения трогает?

Мы прошли вдоль грядок. Я достала свой карандаш, на обороте заказного листа пометила, что росло на повреждённых рядах, и убрала всё в сумку. Попросила показать соседний участок, проверила целые грядки. Повреждения шли полосой от канавы. Зверь вытаскивал корни, часть съедал, остальное бросал. На сладкие клубни рядом почти не смотрел.

Странно.

Я ещё раз понюхала обломанный корень. Резкий земляной запах, горечь. Для еды — дрянь. А для некоторых составов годится.

Моя наставница по травам всегда говорила, что прежде чем гадать, надо убедиться, что ты вообще правильно посмотрела.

Я обошла канаву с другой стороны.

В сырой земле след сохранился лучше. Широкий отпечаток, глубокие царапины впереди. И узкая борозда, словно по грязи протащили верёвку.

Кто оставил такое, я не знала.

Мне это сразу не понравилось.

— Сети ставили?

— Сосед поставил.

— Где?

Эсса указала на кусты.

На нижней ветке висел кусок верёвочной сетки. Один край был завязан, другой оборван.

Я подержала концы. Волокна растрепались, узел остался целым.

Тиш просунул морду под куст. Через мгновение я увидела мокрую траву, тёмный проход к реке, примятые стебли. Его взгляд скользил низко над землёй.

Потом картинка резко качнулась. Мимо носа пролетел жук.

— По делу, — сказала я тихо.

Эсса оглянулась.

— Что?

— Проверяю берег.

Она посмотрела на Тиша.

— Он у тебя ручной?

— По настроению.

Тиш передал образ поводка.

На поводке была я.

Я взялась за ремень сумки и подождала, пока Эсса закончит показывать, где стояла сеть.

Мы ещё раз обошли участок. Я выбрала место у сарайчика, откуда было видно канаву и повреждённые грядки. Рядом рос куст с плотными ветками, под ногами лежали сухие доски. Уйти можно было в сторону дома, не перелезая через ограду.

Я проверила калитку. Открывалась внутрь. Хорошо.

— Вечером вернусь. До этого ничего здесь не трогайте. И соседям скажите, чтобы сетей не ставили.

— А поймаешь?

— Сначала посмотрю.

Эсса вздохнула, но кивнула.

Мне хотелось пообещать что-нибудь обнадёживающее. Вроде «разберёмся».

Вместо этого я ещё раз посмотрела на оборванную сетку.

---

К сумеркам я успела принести воду, купить хлеб, вернуться домой и выяснить, что печь в моё отсутствие не починилась.

Удивительно, конечно.

Я оставила её в покое, съела хлеб с сыром, набросила накидку и сложила в сумку верёвку, чистую тряпку, баночку мази и небольшой светильник. Проверила заряд. Свет слабый, но устойчивый. Для дороги хватит.

Клинок вытащила из ножен, осмотрела кромку и провела большим пальцем по знакам у основания лезвия.

На миг вдоль стали проступила бледная полоса.

Светлые линии на моей кисти отозвались теплом. Я тут же отпустила силу. На обычного зверя это не требовалось, а возвращаться с пустым запасом эйры после первого рабочего дня было бы особенно глупо.

Тиш наблюдал со стола.

— Смотрим. Если не нравится, уходим, — сказала я.

Он прислал образ открытой калитки.

Я кивнула.

По дороге к мельнице городок уже пах ужином. В окнах загорались огни, с реки тянуло сыростью. У низкой двери двое орисаров пытались пронести длинную скамью, и один всё повторял, что надо повернуть.

Я тоже так думала.

Остановиться и посоветовать не стала. Самостоятельность учит уважению к чужим ошибкам. Особенно когда свои ещё не закончились.

Эсса встретила меня с кружкой горячего травяного настоя.

— Без сонницы, — сказала она. — А то ещё уснёшь.

Я поблагодарила. Взяла кружку обеими руками и села у сарайчика.

Первые полчаса ничего не происходило.

Потом возле забора прошла соседская кошка.

Потом из дома вышел мужчина, посмотрел на меня и спросил, скоро ли.

Я сказала, что пока не знаю.

Он постоял, словно ответ мог измениться, и ушёл обратно.

Кружка опустела. Подол платья пришлось подвернуть, чтобы не тянул влагу с земли. Где-то пищал комар. Я поймала его со второй попытки и почувствовала себя единственным действующим охотником на всём участке.

Тиш лежал под кустом. Видна была только узкая полоска лиловой гривы.

От него пришла картинка: моя спина, мокрая земля, аккуратная зелёная гусеница на накидке.

Я осторожно повернула голову.

Гусеницы не было.

Тиш закрыл глаза.

— Тебе весело, — прошептала я.

На этот раз он прислал себя. Сидящего в полной темноте. Под дождём.

Небо над нами оставалось чистым.

Я устроилась удобнее и положила ладонь на ножны.

Постепенно город стих. Мельничное колесо ещё шумело, но разговоры за оградами смолкли. В сырой канаве коротко булькнуло. Потом ещё раз.

Тиш поднял голову.

Я замерла.

От него пришёл образ тёмной воды. Примятые стебли. Движение низко у берега.

Я медленно поставила кружку на землю.

В канаве зашуршало.

Сначала я увидела камыш. Он качнулся, хотя ветра не было. Потом над краем показалась широкая бурая спина, и я успела подумать, что Эсса не так уж ошиблась с размером.

Спина продолжала подниматься.

Тиш уже стоял.

Из темноты вылезла передняя лапа, продавила землю, следом — вторая. Между корней скользнул толстый хвост. Зверь остановился, фыркнул и поднял голову.

У меня пересохло во рту.

Эсса показывала руками его заднюю часть.

Теперь я понимала, почему.

Я медленно поднялась, не отрывая взгляда от тяжёлой головы. До калитки четыре шага. Она открывается внутрь. За ней дорожка и дом, куда надо сейчас же велеть всем уйти от окон.

Тиш передал короткую картинку: мы уже за оградой.

Впервые за день я полностью разделяла его мнение.

Сделала шаг назад.

Под пяткой прогнулась доска. Её край потёрся о соседний и скрипнул.

Зверь повернулся.