Письма

Ляляй полгода как выкарабкался, а потом снова хапнул лишнего да врезал дуба, Юрик словил перо в бочину, и как Борик не справился, откинулся, Вася едва отмазался от мусоров из-за Лысого, а бывшего любимого двоюродного брата мамин старший брат дядя Вова спалил в ванне после употреблённого мазла, а сам так и пьёт, твои не заходили, как твои дела, сынок? Надо же, там, дома, новости тоже не всегда новые, повторяясь да повторяясь. 

Жизнь там вроде даже начала входить в колею после непонятного дефолта августа девяносто восьмого, едва не добившего только-только вздохнувших от радостей свободного рынка, честных выборов и демократии наших мам с папами, а уж мам без пап – так тем более. Жизнь начала приходить в норму, мамы думали о нас больше, час мы сами, стараяясь не напрягать ребятишек проблемами. И зря, совести оно временами надо.

Здесь письма приходили редко, реже, как-то вообще с задержкой и теперь уже не становились такими же рвущими душу, как первые на КМБ. Пацаны-пацанчики черствели вместе с самой жизнью, а та, знай себе, старалась, подкидывала как могла. Хуже всего, само собой, было матерям, стоило получить письмецо со штампом Моздока, и они уже всё понимали, а новости по телику никак не добавляли спокойствия, уверенности в завтрашнем дне и судьбе ребёнка, закинутого на проклятый Кавказ самой жизнью, демократией, девяностыми, договорённостями Хасавюрта и всем остальным.

Нам писалось в ответ, когда те всё же добирались, писалось кратко, сжато, стандартно и скучно. Мы не понимали важности строчек, служба приучила жить здесь, сейчас, с этими упырями и вон теми нормальными пацанами, гражданка казалась прекрасной несбыточной мечтой, а дембель, светящий нам всем ровно маяк кораблям, ощущался, не больше и не меньше, как откинуться из мест не столь отдалённых. Ничего хуже не придумаешь, ничего хуже не сделаешь для тысяч молодых ребят, совершенно не понимающих – какой долг нужно отдать родине, ничего особо не давшей взамен, и которую, так уж вышло, пришлось защищать самими собой. 

Призывали кого не смогли отмазать, простых мальчуганов-хулиганов городов, городков, посёлков, деревень, станиц и даже заимок. Кого смогли – те остались дома. Героев с патриотами практически не водилось, откуда им взяться, когда на целое поколение положили сверху, забив на стремления, чаяния, всё остальное. Взяться было неоткуда, но мы находили поводы с причинами сами, так уж выходило. 

Послужи немного на Северном Кавказе, как оно было во времена оные, царя Бориски Годунова, крепости Терки, Екатерины-матушки да Николая Палыча, нижегородского драгунского, гребенских казаков, революций с её бессистемным анархическим беспределом, да и сейчас, в святые-лихие-девяностые новой России, послужи и причина служить, стрелять, воевать появится быстрее быстрого, особенно, когда подкипало ещё дома, подкипало всеми пятью первыми годами демократии, новогоднего Грозного, договорняков и обычных людей, ведать не ведавших о беде, свалившейся на их головы сразу после развала советской империи. 

Особо в такой патетике никто не признавался, часть командиров грешила на стремление солдатушек, бравых ребятушек, погаситься от строевой, смотров, чистоты, бритья каждое утро на выездах, да закинуться повкуснее пайком, полагаемым при выполнении служебно-боевых задач. Ну, верно, ганцы хоть не подводники, вина не полагается, нормы не соблюдаются, но всё же получше, не сплошняком мясо белого медведя с овсом, порой даже сечку с килькой можно. 

Никто не жаловался, все привыкли, мамы временами даже считали, мол, служится сынкам даже неплохо, а время идёт, скоро, глядишь, вернётся чадушко. 

Письма из дома просто-доходчиво рассказывали о житье-бытье, радовали, огорчали, смешили, оставляли равнодушными спустя год с призыва, за триста шестьдесят пять суток многое стиралось в категориях важности, многое переходило в да и ладно, многие показывали себя с настоящих сторон, как будто без того не хватало приобретённых навыков рентгена в области человеческих душ. Кому мы были особо нужны? Чаще всего не тем, кого привыкли держать за своих, чаще всего совершенно неожиданным примерам добра с человечностью. Суровые пацанские души не признавали слова «любовь», но именно она и давала кому-то, там, дома, желание взять обычный двойной или одинарный листочек, ручку, конверт и написать простое-ясное-нужное:

- Привет, как дела, ты там, а у нас…

А у нас в квартире газ, а у вас? А у нас сегодня кошка родила вчера котят. Даже матерям никто из нас не писал про чёртовы дрова, козлы, пилы с топорами, мы не гладили кошек много месяцев, наши так себе шуточки до восемнадцати годков превратились в борзые тупые приколы, что даже наши воспалённые мозги додумывались не писать родным.

К концу первого года, слонячки и перехода в черпаки, любвей ни у кого не оставалось. Жёны декабристов пёрли в Сибирь за своими кавалергардами из дворянской спеси, простой люд привычно мазал ворота дёгтем, где справедливо, где - облыжно подозревая солдаток в ходьбе налево, где - справедливо, а на излёте второго тысячелетия на Руси-матушке настоящих чувств явно не случалось. Потому письма от девушек, если приходили, то были вовсе не от тех, чьи губы знали на вкус раньше. 

А плохо, чаще всего, случалось по приходу телеграмм. Но в Дагестане их не бывало.