Субботний отрывок

К субботнему флэшмобу от Марики Вайд. По традиции, самое новое.

Подлетев к окну, Олаф в изумлении уставился на видневшийся сквозь решетку розовый куст. Тот странно потрескивал и шевелился. Кто-то явно копошился под ним, раскачивая ветви.

Заглянуть под куст не удалось: помешала всё та же решетка. А ветки, видневшиеся в окне, были самые обычные для розы – длинные, зеленовато-бурые, покрытые темными блестящими листьями и усаженные крупными шипами.

– Эй, кто там? – сгоряча крикнул Олаф. Тотчас же он пожалел об этом. Какой смысл кричать-то? Если там животное – все равно не ответит. А если двуногий соглядатай – то сбежит.

Куст зашевелился еще сильнее. Затем снизу донеслось жалобное кряхтение.

Раздумывать Олаф не стал – бросился к выходу. Уже на пороге крикнул ошарашенной Танни:

– Обожди, я сейчас!

И выскочил во двор.

 

* * *

 

Первое, что обнаружил Олаф, бросив взгляд под окно, – бурую тушу, покрытую бледно-розовыми крапинками опавших лепестков. Подумал с недоумением: «Овца, что ли?» И тотчас же увидел у «овцы» вполне человеческие ноги: одну в кожаной сандалии, другую босую. Рядом с босой ногой на усыпанной теми же лепестками земле валялась вторая сандалия. «Человек! – мелькнуло у Олафа в голове. – Соглядатай!»

Во мгновение ока Олаф подлетел к окну. Рявкнул грозно:

– А ну вылезай!

Кряхтение под кустом сменилось мычанием. Туша задергалась, затем приподняла обтянутый темно-бурой тканью костлявый зад.

– Помоги мне, добрый человек... – послышался из недр куста дребезжащий старческий голос с хорошо знакомым греческим акцентом. «Неужели опять этот монах? – изумился Олаф. – Здесь-то что он делает?!»

Конечно, всё это выглядело крайне подозрительно. Но оставить старого монаха беспомощно лежать в колючих кустах Олаф просто не мог.

– Сейчас-сейчас, отче... – торопливо проговорил он, склоняясь над лежащим. – Потерпи немножко...

Вопреки надеждам Олафа, вытаскивать монаха из куста было трудно. Старик оказался неожиданно тяжелым, к тому же мешали колючие ветви, цеплявшиеся за рясу. Сам Олаф тоже пострадал – изодрал себе руки о шипы. Но, разумеется, со всем справился: ветви раздвинул, монаха из-под них выволок, до скамейки дотащил.

Как ни нелепо это выглядело, первое, о чем Олаф подумал, закончив со спасательными делами, были розы. Измятый, поломанный куст ему было безумно жаль – тем более, что такой сорт встретился ему впервые. Конечно, Олаф с удовольствием собрал бы образец для гербария, но монах, похоже, и здесь ему подгадил, стряхнув с цветков почти все лепестки.

Впрочем, ботаника в себе Олафу пришлось пока приглушить. Сейчас явно было не до роз и не до гербария. Первым делом следовало разобраться с монахом – вернее, с его странной и неумеренной любознательностью.

Выждав, пока монах отдышался, Олаф приблизился к нему вплотную. Руки чесались ухватить его за грудки и как следует тряхнуть. Но все-таки сдержал себя в последний миг: пожалел тщедушного старика.

Вместо этого он уселся рядом на скамейку. Спросил, подпустив яду в голос:

– Ну и что же ты, отче, делал под окном? Много ли узнал интересного?

По правде говоря, Олаф ожидал, что монах вины своей не признает, начнет плести какие-нибудь небылицы. Но тот кротко улыбнулся и невозмутимо произнес:

– Не стану отпираться, юноша. Решил я послушать, о чем говорите вы с великолепной. Должно быть, неумеренное любопытство когда-нибудь меня погубит.

– Погубит, – мрачно согласился Олаф. И замолчал в раздумьях. Вот что было ожидать от этого странного человека, явно непростого и столь же явно облеченного властью? Много ли он услышал из рассказа Танни, много ли в нем понял и как собирается своим новым знанием распорядиться?

Монах кивнул в ответ, тяжело вздохнул. Показал на рваную дыру в буром рукаве рясы.

– Видишь, юноша, Господь меня за этот грех уже карает. Последней одежки вот лишил. Так мне, дурню старому, и надо!

– Так и надо, – машинально повторил Олаф. Тотчас же он запоздало спохватился: а ну как важный церковник сочтет эти слова за оскорбление! А потом подумал еще, да и махнул мысленно рукой. Не хватало еще сказанной правды стыдиться!

Монах вдруг пристально посмотрел на него. Усмехнулся загадочно.

– Зря смущаешься, юноша. Я и в самом деле грешник и дурень. А вот про Колесо новость все-таки добрая – если, конечно, верная. Но ведь сиды не лгут – не так ли?

Даже одного только слова «сиды», услышанного в Африке от старого грека, хватило бы Олафу, чтобы изумиться и растеряться. Но монах еще и вспомнил старинное бриттское поверье! А еще через мгновение Олаф внезапно сообразил, что всё это время разговаривал с ним по-камбрийски.

– Ты кто такой?.. – пробормотал он в оторопении. Пожалуй, если бы монах в ответ представился Асмодеем или Вельзевулом, это его бы ничуть не удивило.

– Всего лишь грешный и недостойный раб Божий Хризостом, – кротко улыбнувшись, ответил монах по-латыни. – Прежде я подвизался в константинопольской обители святого Маманта Кесарийского, позже наставлял в вере благочестивого Пеаду в городе Тамуэрте, что в Мерсийском королевстве на острове Британия. Ныне же прислан его всесвятейшеством патриархом Георгием в город Тингис – в помощь боголюбезному владыке Марку, епископу Тингисскому и примасу Мавретанскому.

Сначала Олаф обрадовался: по крайней мере, стало понятно, откуда монах знал про сидов и почему умел говорить по-камбрийски. Но уже в следующий миг он насторожился. Имя Хризостом определенно было ему знакомо. Более того, оно имело отношение к каким-то очень нехорошим событиям.

– Вижу, юноша, ты нахмурился, – снова подал голос монах.

Олаф вздрогнул от неожиданности. Затем торопливо проговорил:

– Да я вроде не хмурюсь, отче. Просто размышляю.

– Хмуришься. – Покачав головой, монах вновь изобразил на лице ласковую улыбку. – Напрасно, сын мой. Сказано ведь в Писании: непостижимы судьбы Его и неисповедимы пути Его! Бывает и так, что бывшие противники преломляют один хлеб и делят одну чашу.

Монах замолчал. Олаф растерянно кивнул в ответ. По правде сказать, слов монаха о хлебе и чаше он не понял.

– И вместе обороняют виноградник Господний от диких зверей, – после короткой паузы продолжил монах. – Время ли сейчас христианам жить в спорах, у кого крепче и правильнее вера?

Тут Олафа наконец осенило. Похоже, монах имел в виду борьбу с какой-то ересью. Только вот с какой? С «колесной верой»? С мусульманами? Или может быть, с британским исповеданием Христовой веры: вроде бы не всем в Константинополе оно нравилось. Правда, монах говорил о сплочении всех христиан – но в любом случае его слова настораживали. А главное, чем в этой борьбе мог помочь мирный студент-естественник, вовсе не богослов?

– О чем ты говоришь, отче? – вымолвил Олаф осторожно. – Я не понимаю тебя. Ты предлагаешь мне отправиться на войну за чистоту веры?

– Что ж, можно сказать и так, – кивнул монах. – С такими, как эта девушка, – тут он выразительно посмотрел на окно, – и ее досточтимая матушка, ведь не договоришься. Впрочем, что взять с этих славных, но странных созданий! Но ты-то, юноша, вроде бы производишь впечатление разумного человека...

– Должно быть, отче, я тоже недостаточно разумен, – резко прервал его Олаф. – Не готов плести заговоры за их спинами.

Монах вздрогнул. Лицо его вдруг помрачнело, глаза яростно сверкнули, на высоком покатом лбу проступили две глубокие вертикальные складки. Впрочем, уже через мгновение складки разгладились, не оставив и следа.

– А если это не заговор? – загадочно произнес он.

 

* * *

 

По словам дьякона, до дома отца Георгия было рукой подать – всего лишь квартал. Раздумывать Серен не стала: уточнила направление и, выскочив из храма, сломя голову помчалась вниз по склону. Пока бежала – всю дорогу думала, что предпринимать дальше. В голове ее с невероятной быстротой возникал один план за другим, и все они с такой же скоростью рушились. Броситься в ноги этому самому батюшке Георгию – рассказать про беду с Родри? Но ведь он африканец, а не бритт, – поди еще объясни ему, что такое танэд! Или все-таки попытаться прорваться к Танни: вдруг она сжалится над своим верным слугой и что-нибудь придумает? Но разве до того ей сейчас, в ожидании суда? Или, может быть, махнуть рукой и на священника, и на Танни, и сразу искать орденский госпиталь? Как-никак, Орден британский – а значит, среди рыцарей непременно найдется камбриец или хотя бы гаэл, смыслящий в таких вещах! А еще в госпитале сейчас должна быть Илет. Сомнения насчет ее познаний в аннонской волшбе Серен старательно гнала из своих мыслей. К тому же, даже если с колдовством у Илет и не ладилось, в тайных знаниях ведьм она явно смыслила.

В конце концов, перебрав все варианты, Серен окончательно уверилась: за помощью надо идти не к священнику и не к Танни, а в госпиталь – к Илет и к рыцарям Милосердия. Одно только было скверно: дорогу туда она не знала. Даже у дьякона спросить не догадалась!

Серен уж совсем было собралась возвращаться в церковь, когда ее осенило. Да зачем ей нужен этот дьякон, если отец Георгий – тоже местный житель? Уж он-то наверняка знает, и как дойти до госпиталя, и к кому там следует обращаться по таким делам. Ну должен же быть в госпитале капеллан – так неужели эти два священника не знакомы друг с другом?!

Так что к чистенькому, недавно выбеленному домику с плоской крышей и решетчатыми окнами – точь-в-точь такому, как описал дьякон, – она подбежала воодушевленная и преисполненная надежд. И первым же делом, даже не отдышавшись, изо всех сил застучала в узкую деревянную дверь.

– Ну кто там еще? – послышался изнутри недовольный женский голос.

– Отец Георгий здесь живет? – еле выговорила запыхавшаяся Серен.

– Завтра приходи, – равнодушно ответила женщина за дверью. – Не сюда, в храм.

От услышанного у Серен всё внутри оборвалось.

– Мне только спросить... – жалобно протянула она. Но услышала в ответ лишь звук удаляющихся шагов.

Серен тихо простонала. Затем дернула за дверную ручку. Разумеется, безо всякого успеха: дверь оказалась запертой изнутри. Вдруг отчаянно захотелось изо всех сил забарабанить в эту дверь кулаками, пнуть ее! Но, конечно же, ничего подобного она не сделала: разве могла бы так вести себя благовоспитанная римлянка! Вместо этого Серен немного потопталась на пороге, а потом привалилась к белой, аккуратно выкрашенной известкой стене и, устремив взгляд в каменную мостовую, погрузилась в раздумья. Правда, ничего полезного в голову ей не приходило. Мысли Серен вертелись в основном вокруг бессердечности неведомой женщины – то ли жены, то ли служанки священника, даже не пожелавшей ее выслушать и разрушившей все ее планы. От обиды на женщину хотелось плакать. Серен и заплакала – тихонько, почти беззвучно, не надеясь никого разжалобить.

А потом, перебив ее всхлипывания, в уши Серен ворвался звонкий голосок:

– Ну-ка отойди от стены! Платье всё себе извозюкаешь!

Хлюпнув носом, Серен медленно оторвала взгляд от булыжника. Увидела загорелую девчонку лет десяти, одетую в белую тунику до щиколоток, с зеленой лентой в пышных, заплетенных в толстую косу черных волосах. Девчонка стояла перед ней, уперев руки в бока, словно разгневанная жена перед нерадивым мужем.

– А ты кто? – опешив от неожиданности, спросила Серен.

– Я Плаки, – бойко объявила девчонка. И тут же поинтересовалась: – А ты тоже с Придайна приплыла?