Всё заеб...

Застава тихонько булькала копящейся злобой, злостью, усталостью, бытовухой без решения, службой без поводов гордости. Вот-вот мы воевали, держали строй, не сдавали позиции, дайте хоть пожрать получше, что ли, а? Вот-вот тут не продохнуть от журнашлюх, прошла неделя, больше не стреляют, потерь нет, чего тут обсасывать? Верно, нечего.

- Э, воин, потащило, дембель почувствовал?

Два-семь вошли в стодневку, бриться наголо не стали, духо-слонам не перепало даже маслица. До конца выезда оставалось шиш да маленько, Крас ждал уставщиной с дрочевом, но плевать вдруг стало всем, даже духам. Командование нежданно затягивало гайки, ночные посты вдруг не индульгенция от дневного впахивания, пыль на бетонке равняется залëту, батарея - расслабилась, а?

Старший лейтенант Шевель молчал, играл желваками, исправлял, гарантировал, давал нюхать жесткий кулак и обещал едва ль не кары небесные. Все всë понимали и не могли не забить. Внутри кипело, рвалось наружу, требовало смены, как у командиров с контрабасами.

- Новочек нас меняет, пацаны, уже скоро, - скрипел передающий нас Надточему комвзвода, как извиняясь за себя самого, - скоро, терпите, ДОН-100, ребята чëткие, будут вовремя.

Мы терпели, косились на курносого молодо-нахального сменщика нашего командира, видя в нëм каждому своë.

Приходан видел новую возможность гасится, у них с Надточим имелись уважение с почëтом.

Силиенко наблюдал выход в караул из-за, вот ведь, заметной нелюбви к своей персоне.

Рустик видел то же самое и нулевую возможность отмазаться.

Пряник явственно наблюдал бессонные ночи из-за этой парочки в расчёте, Силиенко с Рустиком прямо шерочка с машерочкой, куда один, туда другой, дембель не в маю, но один хрен всë по хую, понимать надо.

Атаман разглядывал те же, что у Пряника, проблемы, плюс явственные пиздюлины во тьме ночи с постом.

Кузя смотрел на Шевеля как на ангела небесного, явственно видя скорую дорогу домой, паспорт вместо военника, мамкины пирожки да соседкины милые выпуклости с округлостями, старлей увозил дембелька на увольнение.

Мне мерещилось немного простого дежурства в распалаге взамен чересчур утомивше-сыплющихся ходов сообщения, траншей, окопов и даже самого КНП.

Коля, судя по пронзающему его взгляду товарища страшного лейтенанта, искренне любовался последствиями пропавшего полтора месяца назад нессесера трща старлея, о чём тот подозревал моего камрада, подозревал, готовя всякие аттракционы наказания, о, да, детка, месть подают ледяной.

- ... и пока вы все, воины, не станете автоматически делать эту процедуру, не видать вам дополнительного отдыха как своих ушей!

А, чего, не понял, о чём речь хотя бы, а, пацаны?

Пацаны смотрели в пол, молчали, беззвучно вздыхали и всем видом, без слов, экое диво, пели Юру Хоя:

- Всë - заебло, заебло, зае...

Пацаны не открывали ртов, а голос с кассеты, вставленной в тогда ещё не бумбокс Димана, кассеты лета девяносто шестого, жил да пел собственной жизнью.

Пацаны не открывали ртов, а их тени, ложащиеся на пыльный бетон, тоже жили своей жизнью.

Государь-анператор Пëтр Ляксеич, рвущийся в Европку точно легавая за зайцем, создал рекрутчину, нацепив на деревенщину-засельщину камзол, треуголку, чулки с туфлями, да фузею с тесаком, нацепив и оставив таскать энто всё горбу на всю жизнь, али пока сил хватит.

Матушка Екатерина да ейный сынок Павлушка одарили хлопцев в гренадëрках да касках с плюмажами, разрешив тащить службу всего четверть века, лафа, чо.

Жандарм Европы, Николай Палыч, явно в добрых чувствах опосля то ль каторги декабристам, то ль какой фемм-фаталь из танцорок, резанул службишку ещë на десятку, гуляй, рванина, жги напропалую.

К Великой Октябрьской ваще подсократили, а со второго взятия Берлина пошли два годка в армии да три на флоте, сейчас обратившись в одинаковую парочку лет, всего делов. В общем, всë для нас, харе гундеть, военные, всë ништяк.

Тени пацанов, возможно, исключительно из-за сна более суток назад, виновато качали головами вслед внушениям теней героических предков, глаза тяжелели песком, а стучавшийся в Новый год Миллениум никак не хотел соглашаться с ущербной логикой моего мозга, уговаривающего себя самого не залупаться да не лезть на рожон.

Шевель один такой на всю батарею, а с этим двойником императора Павла держи ухо востро.

А заебло? Потерпишь, не маленький.