ИИ два текста по разным технологиям написанные.

Экспериментирую с ИИ. ниже два отрывка написанные по разным технологиям.
Какой из двух лучше?

1

Главарь сидел у костра. Он был немолод, с обветренным лицом и руками, которые, видно, много работали, и в его позе было что-то от человека, который давно перестал удивляться. Он поднял голову, когда Гор подошёл, и посмотрел на него без страха, но и без вызова, как смотрят люди, которые уже всё решили для себя и не ждут, что от этого что-то изменится.

— Пепел, — сказал он. — Я знал, что ты придёшь.

— Знал, — согласился Гор. — И не ушёл.

— А зачем? — Главарь пожал плечами. — Ты бы всё равно нашёл. Ты из тех, кто ищет. — Он кивнул на место напротив. — Садись. Поговорим.

Гор не сел. Он стоял и смотрел на него, и в груди у него было то же, что и всегда перед бедой: не страх, а собранность.

— Ты убил моих людей, — сказал он. — Караван из Ключей в Верхний Брод. Соль, медикаменты. Двенадцать человек, с оружием, которого я раньше не видел. Один из них — Куря. Он чинил сапог утром, за несколько часов до смерти. Ты его не знал. Но он был мой.

Главарь не стал отпираться. Он смотрел на Гора и молчал, и в этом молчании было что-то похожее на уважение.

— Уходи, — сказал он наконец. — Мы тебя не трогаем. Ты нас не трогаешь. Это честно.

— Нет, — сказал Гор. — Это не честно. Это сделка. А я пришёл не торговаться.

Суд собрали здесь же, на стоянке. Гор не стал ничего переносить и ничего устраивать: он просто велел поставить главаря в центр, а людей — вокруг. Отступники стояли по одну сторону, его люди — по другую, и между ними был костёр, и огонь горел ровно, и в его свете лица казались жёстче, чем были. Ветер шевелил полы палаток, и от этого движения в чаше становилось ещё тише, будто сама лощина прислушивалась. Кристи стояла в стороне, у края круга, и когда Гор сказал «ты умрёшь», она отвернулась — не из жалости к главарю, а потому что узнала этот тон. Так говорили с ней. Так говорили о ней. Она посмотрела на свои руки — те самые, которые утром держали нож, — и сжала их в кулаки.

— Ты убил моих людей, — сказал Гор. — По шестому закону ты отвечаешь перед Союзом. Суд будет здесь. При всех.

Главарь засмеялся. Смех у него был короткий, без веселья, как кашель.

— Какой суд? Ты и я — вот весь суд.

— Нет, — сказал Гор. — Суд — это те, кто стоит вокруг. Они решат.

Он повернулся к Фролу.

— Говори.

Фрол вышел вперёд. Он не любил говорить на людях, но когда говорил — говорил по делу. Он снял очки, протёр их о рукав и надел обратно, и в треснувшей линзе отразился огонь.

2

Кузьма вывел лошадь за ворота, поправил хомут — тот сидел криво, ремень ослаб за ночь, — и сел на облучок, устроившись поудобнее. Телега тронулась — тяжело, с натугой, колесо скрипнуло и завертелось, подминая под себя мокрую кашу. Осип сел рядом, поджав ноги, и запахнул полы кафтана.

Утро было серое, безветренное, и в этой серости всё казалось приглушённым — и голоса, и скрип, и даже свет, сочившийся сквозь низкие облака. Двор остался позади, ворота стояли открытыми, и никто не вышел проводить их, не помахал вслед рукой. Только собака у забора подняла голову, проводила телегу взглядом и снова уронила морду на лапы.

— Гаврила-то утром вышел, — сказал Кузьма, не оборачиваясь. — Я уж запрягать кончил, вожжи прилаживал, а он стоит на крыльце, шапку в руках вертит. Я ему: «Что, Гаврила Пахомыч, аль случилось чего?» А он мне: «Случилось, Кузьма. Две заставы царевич взял. Которые на пути к Стрежню стоят — одна на броде, другая у перевоза. Обе ворота открыли. В одной старший сбежал, а посадские остались и открыли. А в другой все гуртом под руку царевича перешли. Я, признаться, не упомнил, которая из них какая, да мне и не надо. Мне-то что. Я человек маленький. А войско порубежное царское, говорит, разбито». Гаврила человек твёрдый, зря не скажет, слова у него на ветер не летят. А от кого грамота — не сказывал, да я и не спрашивал.

Он говорил ровно, будто пересказывал вчерашнюю погоду или цену на овёс, и от этой ровности Осипу сделалось не по себе. Он покосился на Кузьму, но тот смотрел только на дорогу, на лошадиный круп, на вожжи в своих руках.

Кузьма объехал колдобину, натянув правую вожжу, и лошадь послушно взяла влево.

— Ты вот что, — сказал он, помолчав и покосившись на Осипа. — Я про то, что в дороге теперь всякое встретится. Кто с узлом идёт — тот, может, и не с узлом вовсе, а с чем похуже. Кто навстречу едет — тот, может, и не навстречу, а за тобой. Теперь гляди в оба, да и язык за зубами держи. У нас теперь разговор короткий: едем, мол, по своему делу, а до чужого нам дела нет.

Осип слушал и смотрел на дорогу. Лес стоял по обе стороны, тёмный, притихший, и на ветках лежал снег — ноздреватый, подтаявший, оседавший под собственной тяжестью. Кое-где с веток капало, и капли падали в снег, оставляя глубокие тёмные ямки. Пахло сыростью, прелой листвой и мокрой корой. Дорога была разъезжена, в колеях стояла вода, и в этой воде отражалось небо — такое же серое и низкое, как над головой.

Осип думал о том, что сказал Гаврила, и слова эти не укладывались у него в голове. Заставы, брод, перевоз, порубежное войско — всё это были слова из другой жизни, из той, что шла где-то далеко, за лесом, за полями, и до сих пор не касалась его. Теперь она дотянулась и сюда.

— А что теперь? — спросил он.

— А что теперь… — сказал Кузьма. — Теперь, грамотей, одно: доехать да самому целым остаться. Вот и вся наука.

Они проехали ещё немного. Дорога шла под уклон, и лошадь ступала осторожнее, пробуя копытами размокшую землю, а телега покачивалась и поскрипывала на ухабах. Внизу, в лощине, виднелась речка, ещё не совсем освободившаяся ото льда, и мосток, перекинутый через неё.

Кузьма придержал лошадь, привстал, оглядел мосток издалека, потом сел обратно и тронул вожжами.

— Проедем, — сказал он спокойно. — Только ты слезь да иди рядом.

Осип слез, пошёл рядом с телегой.