Dame gauptman

Она не казалась, она была прекрасна всей собой, от светло-крашеных волос и до натурально изящных щиколоток над шпильками неуставных туфелек. Товарищ капитан медицинской службы в должности психолога. Нас к ней вдруг направляли по очереди.

Ну, точно в школе к стоматологу, когда в тоталитарном Совке школоту регулярно осматривали-просвечивали-контролировали, чтобы имелось кому строить социализм, ясен-красен. Все же всё помнят – сидишь, никого не трогаешь, подрисовываешь кому надо усы в учебнике или там делаешь комикс, ну, когда у фараона Тутанхамона изо рта обллако так и пышет, а в облачке том, русским по белому, написано разное. «Птичку жалко», «Груша – дура» или ваще матерно. Грушей звали училку-историчку, она напоминала лампочку, страдая от какой-то неведомой школоте болезни, расширяясь после рёбер в стороны куда там юбкам на обручах китовой кости, или с чего ихтам делали в галантный век Петра Алексеевича с прочими Алексашками. Ну, в общем, вы поняли.

Товарищ капитан смотрела в глаза, спокойно, ровно, чуть хмуря красивый лоб и тонко выщипанные брови, ничем не напоминая вблизи Ирму, волчицу сами-знаете-откуда, спермотоксикозно-армейских фантазий. Форма, кстати, ей очень шла. 

- Есть какие-то жалобы на сон, как себя чувствуешь после выезда, что-то давит?

Что-то она там спрашивала, говорила, в голове после кабинета оставался только сладковато-горьковатый запах её духов, определение «парфюм» тогда было не в ходу. Что-то спрашивала, что-то хотела, что-то отвечалось. Понятно, полку требовалось отчитываться, полк пусть и готовность номер один из-за приставки «оперативный», только к войне, смерти, потерям, ранениям и свисту пуль с минами привыкают все по-разному, а кто-то и вообще не привыкает, совершенно не желая столкнуться ещё разок. 

Человек предполагает, Господь располагает, командование переживает. Командование ДОН-2, жующее девяностые не первый год, совершенно точно отдупляло скорое будущее, потому желало знать настрой бойцов, главного своего резерва, без коего армия, спасибо Иван Охлобыстин, без коего армия – абсурд и коррупция, тоже все знают.

Потому нас отправляли к красавице-психологу, та спрашивала, писала, слушала, смотря отстранённо-спокойно и даже имевшиеся в загашнике два года обучения профессии «Лаборант-психолог» в десятом-одиннадцатом, заместо православных теории с вождением категории С учебно-производственного комбината ничем не помогали. Да и ладно, не больно-то хотелось. Следить-то стоило ваще за другим, следить стоило за личным составом, за творящимся в толчках, каптёрках, караулках и душевых, а не трепать языком лишнего нас давным-давно приучила сама служба. 

- Дмитрий Юрьевич, поведали ли вам о странной судьбе вашего бывшего сослуживца Шарикова? Это ж ни словами сказать, ни пером описать, слово чести, макабр какой-то!!!

На самом деле звучало не так, на самом деле встреченный знакомец сказал чуток вот так:

- Чо, Художник, слышал за Шарика? Пиздец, нахуй, блядь, ёбу даться можно, брателло!

Будь в той байке хоть слово правды, имейся в ней что-то настоящее, да наблюдай всё своими глазами, в пору встретить dame gauptmann перед выходом из штаба и спросить:

- Не стоит ли вам разобраться в ребятишках, не катавшихся в Даг, а? А то, как оно так?

Шарикова перевели в полк осенью девяносто восьмого, перевели в серой ментовке, а уж с ментбата аль там с коновойных, то Бог весть, да канувшая в Лету строевая полка. Шариков честно оттоптал свои караулы в дивизию и в полку вместе с Чайкой, Пирном, прочими, познавших ошеломительные деньки с ночками из-за оставшихся дедов-демблей два-шесть. Шариков, не желая катиться в Даг со своими, честно признался во всём при переформированнии рот первого БОНа, оставшись с Чайкой да Чолой в ППД. Шариков, дождавшись массы духов, решительно набирал вес, положение, все дела. 

Шариков явственно обладал склонностью к дикому охуеванию, от чего порой прилетало со стороны младших отцов-командиров вроде прапорщиков со старшинами. Порой не спасали даже тапочный режим, прописываемый неположенцу корешами санчасти. Порой находила коса на камень, а старшина, следящий за огрызками батальона, на в край зарвавшееся черпачьё. 

- Взял хлорку, метлу, лопату и марш чистить полковой, чтобы как у кота под хвостом!

Глубина падения при таком раскладе равносильна зашквару честного сидельца, отправленного к Прасковье Фёдоровне с собственной зубной щёткой за-ради ослепительно-чистого блеска. Стоило отыскать свободные руки, пусть те и в карауле. Караул-то, вон, за сеточкой-рабицей и там свои родные духи, а там дежурная с отдыхающей смены, эй, оёёй, сюда иди, тело, слышь, ща я к тебе перелезу, стоять, стоять, сказал!

Дежурная смена сторожит пирамиду с двойным комплектом стволов и боеприпасов под присмотром разводящего или помначкара. Дежурная смена вооружена так себе штык-ножом АК-74М, только даже так себе штык-нож круче обычного человеческого мяса, все знают. А уж как ошалевший старослужащий организм мог достать только-только призванного пацана – неописуемо, как радость дворняги, увидевшей баобаб. 

Хорошо, хоть дело закончилось кичей, прокуратурой и даже без дисбата. Вроде, как-бы, может быть, но это вовсе не точно, а уж что там одна бабка, в виде нескольких срочников, сказали-преврали на все лады, так это вообще прямо фуфел. Но звучит, звучит, да. Хотя…

- Вот пиздишь ведь, а? – сказалось мне. – Ну, гонишь же, ровно говно по трубам, да?