Внимание!

— Внимание-внимание! С вами говорит культурное пространство! Передаём экстренное сообщение для всех мёртвых писателей, нерождённых мыслителей и полураспадающихся элементов современности! Вы всё ещё здесь? Тогда прошу вас, друзья мои, немедленно перестаньте выковыривать нервно обгрызанными ногтями золото там, где осталась лишь выжженная, пустая порода. Вы правда верите, что ваш новый роман, эта та самая свежая, ни на что не похожая истина, способная удивить вечность? Закройте рот, а лучше зашейте — у вас оттуда сыплются чужие смыслы. По последним оперативным данным всё уже написано. Абсолютно всё, и ещё до нашего коллективного расстрела. Колёса этой чёртовой культурной мясорубки без остановки крутят одни и те же четыре ржавые шестерёнки, которые Борхес милостиво пересчитал для нас, мудаков, пока ему не выкололи за это глаза. Ну, или тридцать шесть — по Польти, если вам угодна строгая, хирургическая точность. Мы навсегда заперты в клетке протосюжетов, а ключи от неё безвозвратно выброшены в Лету ещё до того, как Христу забили первый гвоздь. Любая история, которую мы сегодня пытаемся высрать как манифест современности — лишь удушливое эхо, блуждающий сифилитический призрак древнего мифа. Мы снова и снова штурмуем чужую крепость: будь то Троя, карьерный олимп или гниющее сердце неприступной бабёнки, либо бесконечно тащимся домой, к своей Итаке, теряя пальцы, разум и спутников, постоянно ведя безнадёжные бои с внутренними трёхглазыми циклопами. Но наша Итака либо давно сгорела, либо, согласившись с тем, что Кавафис всё-таки предвосхитил ключевые смыслы постмодернизма, превратилась из конечной цели в чистый предлог для самого путешествия. Хотя мне лично больше близка мысль, что там организовали курорт для туристов с фальшивыми руинами, где продают пластиковые стрелы Пенелопы и сувениры, а реальный остров перенесён на место Литл-Сент-Джеймса в Карибское море. Ну, да и чёрт с ним, как говорится…Мы до сих пор уверены, что Ницше или модернисты первыми открыли этот расстрельный ров. Но помилуйте — это не что иное, как извечный, покрытый трупными пятнами, путь Одина, девять дней висящего на древе Иггдрасиль. Это растерзанный синекожий Осирис, чьи гениталии съели рыбы. Это Христос, у которого на Голгофе отвалилась челюсть от удивления, от того, что его всё-таки распяли. Каждая история о том, как очередной мальчик разочаровался в идеалах, каждый сюжет о сокрушительном крахе кумира, есть всего лишь бесконечное пережевывание мифа о жертвенном божестве, которое тошнит собственной кровью. И вся глубинная психология, весь этот наш хвалёный психологический реализм, все метания так называемых «сложных персонажей» — это чистый, неприкрытый, ослепший Эдип, спящий со своей матерью под одним одеялом. Мы либо душим символического отца его же собственными кишками, чтобы занять его законный трон, либо бежим от рока, послушно отрубая себе руки. Куда ни плюнь, попадёшь в Шекспира или Фрэнсиса Бэкона, Эдуарда де Вера, Кристофера Марло или в Роджера Мэннерса, — тут уж вам выбирать, в кого плевать, — который сам вчистую обокрал Плутарха и выпотрошил старые итальянские новеллы. Наш любимый Джойс не создал абсолютно ничего нового, он лишь взял линейку Гомера и измерил ею один похмельный день в Дублине, пока у Блума из ушей тёк гной. Даже Кафка, и тот не придумывал абсурд, а лишь директивно, под протокол, но достаточно вольно пересказал Книгу Иова на сухом, лающем языке бюрократии двадцатого века. «И что же получается?», — спросите вы. Не будем томить вас без ответа. Так уж получилось, что мы — нищие. Да-да, вы не ослышались, мы — вшивые беженцы, донашивающие обноски ушедших титанов. Нам жутко холодно в их огромных, пахнущих сырой землёй, вещах. И что же нам остаётся? Биться головой о глухую окровавленную стену социалистического реализма или трусливо плакать, что «автор умер», пока старик Барт пакует его кости в свой чемоданчик? Нет. Нам не остаётся ничего другого, как с железной улыбкой гуигнгнма совершить этот прыжок в пустоту. Добро пожаловать в ад постструктурализма, господа. И, поверьте мне — это самое упоительное, самое тихое кладбищенское место для того, кто навсегда потерял девственность веры в чистый, незаражённый сюжет. Раз наши истощённые силы больше не способны родить новый миф, мы обязаны безжалостно, со смехом палача играть с осколками старых. Теперь это мир, где текст принципиально больше не отражает реальность, потому что никакой реальности за пределами текста нет. За кожей наших тел — исключительно абзацы. Существует лишь бесконечная липкая ткань, тотальная интертекстуальность, ризома — подземный грибной нарост, где мёртвая собака навсегда связана квантовой запутанностью с нашей утренней чашкой чая. В начале ведь было слово, помните? Но слово оказалось таким сокрушительным, тяжёлым и жирным, что оно элементарно раздавило и вытеснило собой всё бытие. Наша плоть, наша нервная система, мысли — всё это отныне лишь синтаксические конструкции, согласованные с ошибками. Каждая вещь вокруг — холодный, сухой знак, отсылающий к другому знаку в этой безумной пантекстуальной вселенной, и мы навечно заперты внутри этого Евангелия от Пустоты. Вся история философии от Платона до Канта — пометки вшивым карандашом на полях одной непрочитанной рукописи, безнадёжная попытка раскодировать божественную опечатку, из-за которой у всех нас по два глаза вместо трёх. И отныне наша единственная и принудительная религия — деконструкция. Мы достаём из чулана памяти старую детскую игрушку, безжалостно ломаем ей шею и смотрим, как из швов лезет серая червивая вата смыслов. Мы берём Гамлета и выворачиваем его наизнанку через Стоппарда, делая главными героями ничтожных, покрытых трупной зеленью, Розенкранца и Гильденстерна, у которых вместо лиц — игральные кости, и они даже не понимают, в какой, чёрт возьми, братской могиле они находятся. Мы берём детективы Агаты Кристи и превращаем их в романы Эко, где расследование — это не поиск убийцы или Бога, а блуждание по лабиринту Вавилонской библиотеки, где книги пожирают друг друга, а знаки путают сами себя, скрещиваясь в темноте. Мы вешаемся, как Дэвид Фостер Уоллес, понимая, что можем лишь ощутить присутствие в своей голове мать всех сюжетов, но не в силах затащить её ни в какую литературную форму, сколько ни снимай банданы с головы. Мы иронизируем, пока изо рта не пойдёт пена. Мы цитируем. Мы ставим кавычки поверх кавычек, сжимая смыслы до удушья. Мы пишем палимпсесты, сквозь которые отчётливо просвечивают прежние, нацарапанные ногтями, каракули великих смертников. Да, это ад. Здесь нет и никогда не будет твёрдой почвы под нашими гнилыми лаптями. Нет автора-демиурга, который знает ответы, он давно повесился на осине. Нет финальной точки и нет катарсиса, ибо значение всегда ускользает, всегда отложено на послезавтра, как заявлял нам распадающийся на фонемы господин Деррида. Это вечный, непрекращающийся карнавал уродов на руинах смыслов. И лишь один тип существ способен пробить эту бумажную хрустящую стену — сумасшедший, настоящий безумец, запертый в стерильной, обитой матрасами, палате психиатрической лечебницы, надёжно отрезанный от белого шума чужих цитат бдительными безголовыми санитарами и жидким галоперидолом. Только он, содрав с ума кровоточащую кожуру навязанных языковых кодов, в своём чистом, незамутнённом, сияющем бреду способен дотянуться до подлинного протосюжета. Он лежит себе в смирительной рубашке, привязанный к железной койке, и вслепую, только лишь одной силой мысли, нащупывает его идею — первозданную, гладкую и вечную, ещё не осквернённую грамматикой и падежами. Но для внешнего мира его великое откровение — лишь невнятное жалкое мычание и липкая слюна на подушке, потому что новый прототекст невозможно высказать на старом, изъеденном молью, языке. Его можно только пережить как тотальную, окончательную катастрофу осевого времени. Но согласись, мой дорогой читатель, в этой гибели есть своё историческое монументальное величие. Мы больше не творцы. Мы — архивариусы преисподней, коллажисты, слепые диджеи, миксующие гнилые треки мертвецов под аплодисменты пустоты. Хотя... к чему весь этот пафос деконструкции? Давайте посмотрим в окно. Внимательно посмотрим! Мы же отчётливо видим эту бесконечную ледяную серость? Границы этого мира, которые на самом деле сделаны из нереализованных замыслов, этот меловой туман, вечно уставшие безглазые люди вокруг, сумасшедшие в палатах, грызущие свои тапочки, сам Деррида с его ускользающим смыслом, Одиссей, Христос и Борхес... Всё это — лишь морок, абсолютное ничто, симуляция ума, застывшая в вечном ледяном безвременье. Вообще всё, что мы называем реальностью, культурой, расстрельными списками и текстом — бескрайние, залитые мёртвым лунным светом, поля внутренней Монголии. И мы, вечные, безротые пустоты в ободранных суконных папахах с оторванными погонами и изгнанные из всех армий мира, скачем по ним на призрачных конях-скелетах, тщетно пытаясь разглядеть хоть какой-то сюжет в узорах тающего чёрного дыма от чапаевской самокрутки, сделанной из нашего желания найти меж строк хоть какую-то толику смысла...