Мой ноябрь. Болото.

Словно июльского комара, летящего на свет, одиночество так и норовит меня прихлопнуть, оставив на безжизненной стене малюсенький сгусток крови и кишок. Сгусток моей боли.

Спасает лишь писательство. И то — не спасает, а лишь позволяет не сойти с ума окончательно. Стосотый раз я выплеснул свою тоску, заняв на минутку твоё, читатель, времяпровождение, покуда ты ждёшь, когда вскипит чайник. И... Как будто бы на этом всё... Опустело... Но не полегчало. Высвободил боли — тебе на потеху, — но те лишь, словно солдаты срочной службы, вскоре возвращаются в отчий дом, с большей силой желая устроить всё новые гуляния.

Читатель. Можешь считать меня лицемером, когда скажу, что пишу всё это не для себя. Да, чёрт возьми! Я тебя́ мотивирую! Прочти мои боли, нырни в моё одиночество. В нём я весь. Здесь... И улыбнись. Улыбнись, что ты — это ты. Что ты — не я. Улыбнись дню, выйди на улицу. Я тоже выйду. Но без улыбки...

Здравствуй, мой восточный город. Город, в который ты, читатель, ни за что не пожелал бы устроить визит, но периодически имеешь удовольствие соприкасаться с ним и делаешь это с таким трепетом, такой бережностью, таким предвкушением, что неволей даже сердце замирает. От этого города ты ни за что не откажешься. Уверяю тебя. Этот город — пятитысячная банкнота. Чуешь приятный хруст в кармане?

Город, своей отсталостью не прекративший романтизацию девяностых. Там где, если Саня, то Белый. Если «Бумер», то чёрный. Если брат, то Данила. Там, где паровоз — не транспорт. Где крокодил — не животное. Где будка — не домик для собак. Где книги читают только в 4:20. Где клеем не клеят. Где у многих есть план, но не действий. Где стволы тянутся не к солнцу, а в сторону живых людей. 

И над всем этим воспарил некий кулик-филолог, что вопреки нашей славной русской словесности хвалит своё болото...

Счастливой пятницы 13.

***

Из цикла «Мой ноябрь». (12/30)