Рецензия на роман «Со спокойной душой»
Итак, рецензия на роман Неле Павол «Со спокойной душой. Том 1. Вот он, в руке твоей»
Название «Со спокойной душой» – посвящено состоянию героев. И вроде бы это состояние должно предполагать спокойствие, но чисто по контрасту речь идёт о сильном беспокойстве, снедающем души людей в некоем постапокалиптико-антиутопическом мире.
Собственно, общее название – о мире, взятом в аспекте эмоциональных переживаний и надежд на спокойствие.
Если же приводить эпицентр этого так называемого «спокойствия», то в нём находятся машиноподобные люди – Кураторы.
«— Жить со спокойной душой, — сказал он вслух, — это когда тебе с десяти лет внушают, что ты ни в чём не виноват. И никогда не будешь виноват — только отдайся на волю Системы и не позволяй себе думать, что хорошо, а что плохо. Это когда надо разделить соцпомощь между тем, кому она жизненно необходима, и тем, кто и так проживёт, а ты для этого садишься за рабочий стол и начинаешь выводить сложные формулы. Это когда маленький ребёнок умирает у матери на руках, а ты ничего не чувствуешь, не изводишься от желания помочь — даже не имеешь права. Это…
Он вновь оборвал сам себя и несколько раз провёл ладонями по лицу.
— Вот что это такое.
Эмиль округлил глаза, моргнул. И вдруг улыбнулся:
— Но ведь так не бывает».
Подзаголовок тома «Вот он, в руке твоей» - центрирован на главном герое тома – Эмиле. Это он уподоблён тюльпану, взятому в руку его недобровольной матерью Ириной, обуреваемой амбивалентными чувствами.
«Они двинулись в ту сторону, где по-прежнему восседал на хлипком стульчике изуродованный цветочник. Вблизи стало заметно, что у бедолаги не хватает половины уха. Ирина остановилась напротив него и, наклонившись, протянула руку к торчащему из ведра тюльпану. Поздний, долго цветущий сорт: насыщенно-алые лепестки с желтоватой оборкой по краям — сама лаконичность красоты. Эмиль скользнул по бутону глазами — и с внутренним содроганием отвернулся».
И чуть дальше: «Тюльпан лежал на подоконнике, и она смотрела на него как на врага. Смотрела на тюльпан, а думала о чёрте».
Язык богатый, стилистика изящная. Тонкая передача душевных движений персонажей. Вот того самого беспокойства и якобы-спокойствия. И буйства, которое надо отреагировать, ломая стекло-колючки как шоколад в руке.
Образы.
Весь роман – о людях. И людей там много, каждый со своей болью. Даны они в эмоциональных переживаниях и действиях, а вот цели действий исчерпывающе не даны. И кто эти люди, такому читателю, как я, становится понятно не сразу. Мечутся, суетятся… Нет, ну зачем так суетиться? С какой стати изо дня в день повторять одни и те же предсказуемые опасные паттерны?
Но надо понять: персонажей несёт. Их динамика внутренне конфликтна, а направленность действий прежде всего на других людей ведёт к кумуляции нестабильности, ведь непонятно заранее, чего от них ждать.
Персонажи в своей активности весьма подобны персонажам романов Достоевского. Те тоже суетятся, то и дело ходят друг к другу в гости, и не факт, что отдают себе отчёт даже задним числом: а чего приходил-то? А вот зачем: по велению души. Недифференцированно-гуманистическому.
ГГ романа – Эмиль. Парень с говорящим именем, отсылающим прямо в тексте к роману «Эмиль, или О воспитании» - каковой суть педагогическая утопия Ж.-Ж.Руссо. Автор эксплицирует эту отсылку – причём оригинальным способом (через умолчание имени): «Я не только не старался бы охранять (вымарано) от ушибов, но напротив был бы очень недоволен, если б он никогда не ушибался и вырос, не зная, что такое страдание. Страдать — первая вещь, которой он должен научиться и которая всего больше понадобится ему. (Руссо)».
Подобно воспитанникам руссоистских педагогических утопий, Эмиль – носитель свободно (и спонтанно) проявляемого естественного человеческого начала. Он осознаёт себя игралищем страстей и справляется с ними на свой страх и риск, а заодно находит в себе ресурсы гуманистического отношения к людям. Кто бы его ни подставлял, Эмиль прощает. Даже мать, которая сделала его: а) соучастником преступления, б) предателем друзей, в) ну и самого его заказала. Эмиль готов вникнуть в тяжёлые обстоятельства жизни матери. Ей ведь нужно ему отомстить – нужно. А то ведь зачем-то выжил…
Из фокальных героев второго плана упомяну таких:
- Куратор Лука – подвергнутый в детском возрасте «целесообразной» травматизации во славу Системы ея высокопоставленный функционер (чем-то подобен кардиналу Монтанелли из романа Войнич «Овод» - ну, если самого Овода соотнести с Эмилем). Ему должны были вытравить индивидуальную совесть, чтобы оставить лишь один безмятежный социальный порядок, решающий все вопросы жизни в городе Карне – подчинённой ему части Системы (Лекса) сообразно вот таким идиотическим расчётам: «Если коэффициент необоснованной тревожности у индивида превышает планку в пять единиц… — повторял он про себя, чтобы совладать с волнением. — У индивида. А если у Куратора?».
- Лейкоцит Марк, брат его. Этот хочет, как лучше. Понимает в требованиях практической эффективности. Принимает с благодарностью «самоубийство Кириллова» (аллюзия на «Бесов» Достоевского, да!), чтобы виновные понесли кару, а невиновные по возможности, выжили.
- Надя. Дама, которой важно заявить своё особое мнение, а там хоть трава не расти. Но чего она так добивается? Насильственной Гармонизации, и только-то. Надя мстит Системе за смерть родительской семьи, но месть её беззуба. Никак не сравнить с Ириной, которая заворачивает трупы пачками.
Мир – подразделяется на хаотическую и упорядоченную составляющие. При этом хаос помечен постапокалипсисом, а порядок – антиутопией. Одно другого не веселее.
Постапокалипсис лишён совести (закона, морального чувства). В нём живут психотики да пограничники, в том числе давно и на постоянной основе утратившие человеческий облик.
Чтобы избавиться от беспокойства из постапокалиптических Окрестностей выделилась антиутопическая социальная структура – Лекс (сиречь «закон» по-гречески). Эта структура – суровая («Дура лекс, сед лекс» - суров закон, но это закон). Лекс образует Систему, в главных точках которой стоят Кураторы – наделённые властью люди, а по границам - ВДН.
Лекс состоит из относительно автономных городов, одним из них и есть Карна, где происходит основное действие. В названии слышится что-то карательное, дисциплинарно-карное. Как отнесётся остальная Система к самоуправству на городском уровне – тоже открытый вопрос.
Аллюзии на Систему из реала – «административно-командная система» (перестроечная фразеологическая мулька на тему устройства СССР), но важнейший её элемент – поголовное тестирование и слепое доверие результатам тестов – определённо, взят из командной системы демократических США.
Обитатели антиутопии – невротики. Они перепоручают властные полномочия Кураторам, а силовые функции - социальным институциям полицейского назначения, а сами остаются беспомощными, как хомячки. Невротик (по психоаналитическому толкованию) суть существо культурное, т.е. - задавленное запретами, внутренне конфликтное, слабое, вытесняющее сильные желания.
Постапокалипсис представлен расами:
- корёжителей (строго говоря, вариация на тему современного нам хулиганья, бьющего стёкла, размалёвывающего фасады и избивающих слишком чистеньких прохожих в кой-каких индустриальных районах);
- вторуш (волохатых носителей атавизмов, вторично одичавших);
- гомокротов (роющихся на огородах и свалках в поисках съестного, аналогично современным бомжам);
- крудусов (просто носителей атрофированного нравственного чувства, но никакими особыми поведенческими паттернами не известных).
- ну и просто людей Окрестностей, с которыми что-то не в порядке. Их именуют ЧРТ (чертями), и для недопуска их в города специально существует силовая структура ВДН (водяные, «лейкоциты»).
Об отношении людей к Системе лучше всего сказал «лейкоцит» Марк:
«— Давай по порядку, — начал Марк, ставя ладони рёбрами на стол. — Есть три группы недовольных. Одни верят в Систему и хотят, чтобы она была чистой, то есть они только против тебя и твоего влияния на городского Куратора…
Эмиль удосужился спустить ноги и внимательно слушал.
— Вторые рассуждают так: или пусть Система работает как часы, или не надо нам Системы совсем. Их большинство. Они ни во что не верят — они просто понимают, что к чему, и хотят жить по-человечески. Наконец, третьи уже окончательно и бесповоротно против нынешнего порядка. Они опасней всех, но, если мы уберём тебя… — внезапно в голове у Марка шевельнулась мысль, что всё это чушь, но он договорил: — …мы удовлетворим две первых группы, и эти последние останутся в меньшинстве. Тогда с ними проще будет справиться.
Нет, подумал он. Что-то тут не так.
— Нет, — сказал Эмиль. — Они останутся в меньшинстве, но продолжат нарушать законы, обманывать своих Кураторов и противиться указам господина Минорова. И возобновятся сбои…»
Можно заметить, что подлее всего себя ведут «революционеры сверху», которые ломают Систему, не считаясь с жертвами. По отношению к ним у меня возникают ассоциации как с троцко-керенской бесовщиной, так и с гайдаровско-чубайсерской, полностью ей эквивалентной с поправкой на исторический этап.
Идеи – гуманистические, наиболее явно представленнфе изнутри позиции Эмиля. Про то, что Система зло, но ломать её по живому свинство. Что ломатели тоже люди. Что сто раз отмерь, а тогда лишь ломай. И вообще, человек высшая ценность.