Рецензия на роман «Поезд в Пу-Канн»

Онбординг на «Поезд в Пу-Канн»

Здравствуйте. Билет можете выбросить.

Нет, серьёзно. Он здесь всё равно не работает.

Вам назначен проводник — Максим Авдеев, человек специально обученный постмодернизму, сюрреализму, трансгрессивной прозе и французскому на уровне bonjour, епта.

Проходите в вагон. Галстук лучше заправить куда-нибудь подальше, левую грудь можно оголить заранее, пол значения не имеет. Гендер здесь вообще ведёт себя подозрительно, а сам поезд, насколько я понял, движется не столько по рельсам, сколько по коллективной травме авторов.

Номер места не ищите.

Места нет.

Проводник высморкался в белую занавеску, внимательно посмотрел на результат и решил, что теперь она вполне может сойти за Туринскую плащаницу.

Ну что.

«Поезд в Пу-Канн» — вещь специфическая. Причём не в том вежливом смысле, когда человеку не понравилось, но он боится сказать. Здесь действительно надо хотя бы примерно понимать, куда ты полез.

Если ваша привычная литературная диета состоит из линейного сюжета, понятных мотиваций и людей, которые входят в комнату через дверь, возможно, лучше выйти сейчас.

Потом дверь может исчезнуть.

Я сам довольно долго привыкал к тому, что книга не особенно обязана объяснять мне, что происходит. Она кидает Кафку, Фрейда, секс, поезд, литераторов, каких-то рыбьих глаз, Тинто Брасса, куски философии и ещё примерно вагон культурного мусора, причём часть этого добра лежит там совершенно сознательно.

В первых главах я временами ловил отсылки быстрее, чем успевал понять, зачем они мне нужны.

Потом перестал ловить.

Стало легче.

Главный наш страдалец — Поль Папусти. Уже фамилия, конечно, сообщает читателю, что авторы настроены серьёзно.

Поль едет по этому поезду, заглядывает в вагоны, постоянно оказывается внутри какой-нибудь очередной метафоры и всё глубже увязает в собственном либидо.

Маленький человек, только вместо шинели у него стойкая эрекция.

Кафка, возможно, заплакал бы.

Фрейд — нет.

Сам маршрут довольно быстро перестаёт иметь географический смысл. Пу-Канн существует где-то впереди, но каждый вагон устроен как отдельная головная боль. Где-то Поль рефлексирует, где-то подглядывает, где-то дрочит, где-то разговаривает с человеком, который явно существует наполовину как персонаж, наполовину как авторская сноска.

Иногда этого становится слишком много.

Вот прям объективно много.

Текст в какой-то момент начинает таскать на себе столько символов, цитат, намёков и мета-комментариев, что хочется выйти в тамбур и покурить вместе с самим сюжетом.

Но потом он снова оживает.

Особенно когда авторы перестают демонстрировать содержимое культурного шкафа и просто дают происходящему окончательно поехать крышей.

К финалу Поль добирается и до Графини.

Тут уже начинается тот самый la petite mort, причём довольно буквально по жанровому настроению. Наш герой внезапно выясняет, что языком владеет лучше, чем судьбой, а сама история наконец перестаёт стесняться собственной эротики.

Графиня вообще прекрасна в своей абсолютной непрактичности.

Она существует где-то между женщиной, фантазией и музейным экспонатом, который Полю категорически запретили трогать, отчего он, разумеется, думает исключительно о том, как бы потрогать.

Её сосок в этой книге временами получает больше символической нагрузки, чем иной персонаж в трилогии.

Я не осуждаю.

Я наблюдаю.

Лука, кстати, интереснее, чем ему позволяют быть внутри самой повести. Про него потом приходится идти читать «Не дыши», и вот здесь я немного поворчал. Если персонажу нужен отдельный боквел, чтобы я понял, почему он вообще должен меня волновать, значит, внутри основной вещи ему слегка недодали воздуха.

Остальные в основном работают кем придётся: феминистки, критики, литераторы, дед с часами, ещё несколько человек, которых проще воспринимать как движущиеся аллюзии.

Дед с часами, конечно, Время.

Спасибо.

Я догадался.

С языком всё значительно веселее.

Авторы умеют в одном абзаце надеть цилиндр, заговорить декадентским голосом, а через три строки послать весь этот салон нахуй.

И вот это как раз работает.

Французский тоже рассыпан по тексту с удовольствием. Иногда к месту, иногда просто потому, что pourquoi pas. Меня не раздражало.

Наверное, потому что я и сам человек слабый.

Особенно хорош вагон-ресторан.

Вот там я перестал задавать лишние вопросы.

Паштет, который как будто переваривает сам себя, рыбьи глаза, поданные с таким количеством смыслов, что обычную еду после этого хочется проверять на наличие подтекста. 

Самое смешное, что местами всё это ещё и аппетитно написано. Потом вспоминаешь, что именно тебе сейчас описывали, и аппетит слегка меняет направление.

Рыбьи глаза вообще потом ещё долго болтаются где-то в памяти. Авторы навесили на них и чужие воспоминания, и поедание опыта, и ещё несколько смыслов сверху. Я в какой-то момент перестал разбирать, какой из них главный, и просто ехал дальше вместе с Полем. Так, кстати, оказалось проще.

Пытаться распотрошить каждую отсылку здесь — занятие неблагодарное. Можно начать с Кафки, потом зачем-то уйти в Делёза, очнуться через час с открытыми вкладками и уже не помнить, где там вообще был поезд.

Опечатки тоже попадались. Пара запятых куда-то ушла, несколько мест я бы подчистил. Но на фоне акулы-робота, Графини, рыбьих глаз и общего бардака они меня не особенно занимали.

Залпом я бы, правда, не читал. Не потому что текст «слишком сложный», а просто он довольно быстро забивает голову всем сразу. Мне лучше заходило по главе-две, потом отвлечься, выпить кофе, посмотреть на нормальные предметы, которые пока ещё ничего не символизируют.

Кому-то такой способ письма вообще не зайдёт. Если хочется обычного маршрута, понятного сюжета и героев, которые хотя бы примерно знают, что делают, этот поезд лучше пропустить.

А если нормально относитесь к тому, что литература в одном вагоне устраивает философский кружок, в следующем бордель, а потом кормит вас рыбьими глазами, можно садиться.

Билет всё равно уже аннулирован.

Проводник посмотрел на занавеску, в которую высморкался раньше, и решил больше ничего с ней не делать.

82 рыбьих глаза из 100.

Не спрашивайте, куда делись остальные.