Рецензия на повесть «Близнецы в Париже»

Я прочитала эту вещь четыре раза. К четвёртому уже из принципа, потому что хотелось всё-таки понять, что именно Максим здесь соорудил и зачем ему понадобилась такая махина.

Если снять со всего этого французский шансон, джин, можжевельник, дорогую тоску и прочий реквизит человека, который очень красиво курит у окна собственной души, история оказывается на удивление простой. Есть мужчина, которого бросили. Мужчине плохо. Но просто сказать «мне плохо» Максим, разумеется, не может, поэтому вокруг несчастного расставания возводится целая психическая архитектура с дополнительными персонажами, стихами, трупами, математикой и фламинго.

Мари я долго пыталась воспринимать как отдельного человека. Не получилось. Она слишком удобна именно как кусок внутренней конструкции: коралловая ванна, таблетки с алкоголем, железная броня, истерика, красивое разрушение себя. Всё подобрано так старательно, что временами хочется не переживать за женщину, а спросить, кто отвечал за декорации.

Макс ещё прекраснее. Рыжий поэт с кудрями, который способен услышать пятистопный ямб, кажется, даже в работе канализации. Реальность делает ему больно — он немедленно переводит её в размер, метафору или какую-нибудь интеллектуальную штуковину, желательно с названием, которое читателю придётся погуглить. Иногда это действительно красиво. Иногда хочется потрясти его за плечи и сказать: мужик, с тобой только что произошло совершенно обычное человеческое несчастье. Можно пережить его без топологии.

А потом приходит Омар.

Вот Омаром Максим уже окончательно перестаёт себя ограничивать. Розовые птицы, лодка, книга, пистолет, финальный жест — всё настолько старательно выкручено на максимум, что я в какой-то момент перестала понимать, мне сейчас плакать или аплодировать человеку, который сумел притащить фламинго даже к самоубийству.

И вот после всего этого особенно смешно вернуться к исходной причине катастрофы. Там ведь нет падения империи, войны, смерти любимого человека или хотя бы приличного семейного проклятия. Там расставание. Всё. Человека больше не хотят видеть рядом.

Но переживается это с таким размахом, будто вместе с отношениями прекратила существование европейская цивилизация.

«Вихри Пуанкаре», топологические торы и остальная тяжёлая артиллерия поэтому временами выглядят не глубиной, а способом не произносить совсем простых вещей. Максим будто очень боится, что обычная боль окажется недостаточно уникальной, и всё время подсовывает ей новые украшения.

Хотя вот со слогом, зараза, всё хорошо.

Местами даже очень хорошо. Текст плотный, ритм Максим чувствует, телесные детали умеет замечать неприятно точно. Иногда из всей этой ярмарки самолюбования внезапно вылезает отличная фраза или сцена, и тогда становится особенно обидно: человек умеет писать. Причём умеет настолько, что может на несколько страниц заставить меня забыть, как сильно меня бесит его герой.

По эстетике получается дорогое дарк-кабаре после закрытия: бокалы ещё стоят, грим поплыл, кому-то уже плохо в туалете, но свет выставлен великолепно.

Вот только за красивым светом всё время торчит один и тот же обиженный рыжий человек и требует признать масштаб его страдания.

Я признаю. Масштаб оформления — грандиозный.

Причина всё ещё помещается в одну строчку.

Так что мои 4 из 10 остаются. Почти все четыре — за язык, несколько действительно сильных эпизодов и красивые шрамы. Остальное Максим так старательно превратил в памятник собственной душевной жизни, что под конец мне захотелось не лечить автора и даже не утешать его.

Мне захотелось выдать ему редактора.

Желательно сурового.