Рецензия на роман «Последний кольценосец»
Продолжение вообще редко бывает литературным событием: оно либо паразитирует на успехе оригинала, либо занимается его косметическим ремонтом. Еськов же делает вещь куда более рискованную, он подвергает ревизии не сюжет, а сам принцип устройства мифа. И этим сразу выводит свою книгу из категории фанатского развлечения в область интеллектуальной прозы. Толкин создал эпос победителей. Еськов задает вопрос, который историки любят задавать чаще, чем литераторы: а если победители не только пишут историю, но еще и пишут литературу? Что тогда делать читателю? Верить красоте повествования или пытаться расслышать голос проигравших? В сущности, вся книга выросла именно из этого неудобного вопроса. Впечатление от романа остается цельным и сильным. Это произведение очень умного человека, который искренне убежден, что любое чудо можно разобрать на составные части, а любой миф заслуживает перекрестного допроса. Иногда эта убежденность начинает спорить с художественностью, но почти никогда ее окончательно не побеждает. Но это тот случай, когда книга честно признается в собственной тенденциозности. Она не скрывает, что пишет апологию сомнения.
Персонажи Еськова редко бывают романтическими героями. Их главное достоинство - профессионализм. Они думают, анализируют, просчитывают последствия. Иногда кажется, что разговаривают между собой не люди, а разные способы мышления. Однако именно это и соответствует общей идее романа: здесь характер определяется не темпераментом, а мировоззрением. Сопереживание возникает постепенно. Не потому, что герои обаятельны, а потому, что они вынуждены принимать решения в мире, где никто уже не знает, что такое добро, зато все слишком хорошо знают цену победы. Язык книги суховат, но сухость здесь является эстетическим принципом. После торжественной, почти библейской интонации Толкина Еськов сознательно выбирает язык аналитика. Его фразы работают как скальпель: красиво не потому, что украшены, а потому, что точны. Иногда автор слишком увлекается терминологической ясностью, отчего отдельные главы напоминают лекцию. Его можно критиковать за излишний рационализм, за публицистичность, за склонность превращать персонажей в носителей концепций. Но все эти недостатки продолжение его достоинств. Хорошая литература далеко не всегда утешает. Иногда она лишает читателя привычного комфорта.
После Еськова читать Толкина уже невозможно с прежней безмятежностью. Не потому, что один автор опроверг другого, а потому, что между ними возник разговор, в котором обе стороны оказываются убедительнее собственных последователей. А роман, способный заставить классику вступить в новый спор, уже заслуживает внимания независимо от того, согласны мы с его выводами или нет.