Александр Василев

Олля, спасибо Вам огромное. После двух томов мне уже трудно воспринимать такие слова просто как отзыв читателя.

Вы ведь прошли рядом с героями довольно длинный путь — видели их ошибки, потери, страх, те моменты, когда они держались из последних сил, и те редкие минуты, когда казалось, что впереди всё-таки может быть свет. И когда после всего этого Вы пишете: «хочется, чтобы хоть в книге всё получилось», — я очень хорошо понимаю, о чём Вы.

Наверное, именно поэтому я и продолжаю эту историю.

В реальной жизни нам слишком часто не дают красивых и справедливых финалов. Иногда человек делает всё правильно — и всё равно проигрывает. Иногда цена оказывается гораздо выше, чем он мог представить. Но в книге у автора есть возможность хотя бы попробовать оставить своим героям то, чего порой так не хватает в жизни: шанс.

Не обещаю, что дальше им будет легко. И тем более не стану выдавать, чем всё закончится. Но могу сказать одно: я сам уже слишком долго иду рядом с этими людьми, чтобы относиться к их судьбам равнодушно.

Спасибо Вам за то, что читаете. За то, что переживаете. И особенно за то, что после второго тома Вам всё ещё хочется идти с ними дальше.

Для меня как для автора это, пожалуй, одна из самых важных вещей. ️

Друзья, спасибо вам за общение, поддержку, интерес к моим книгам и просто за то, что вы здесь. Рад каждому знакомству и каждой доброй встрече на Author.Today. С теплом и благодарностью!

Вадим, большое спасибо за тёплый приём! Очень приятно. Рад быть здесь, знакомиться с авторами и читателями и постепенно находить людей, с которыми интересно говорить не только о книгах.

Юрий, взаимно! Очень рад знакомству. Спасибо, что заглянули ко мне — надеюсь, впереди у нас ещё много интересного общения и хороших книг!

Спасибо большое! Очень рад нашей дружбе и доброму общению. Пусть впереди будет ещё много интересных книг, разговоров и хороших встреч здесь, на Автор.Тудей!

Андрей, а с пленными я понял, о каком эпизоде вы говорите. Это, судя по описанию, восстание в Бадабере 26–27 апреля 1985 года.

Только географически есть важное уточнение: сами военнослужащие попали в плен в Афганистане, но лагерь Бадабер находился уже на территории Пакистана, возле Пешавара. Там содержались советские и афганские военнопленные. 

Во время вечернего намаза группа пленных захватила оружейные склады, вооружилась и попыталась вырваться. В их руках оказались пулемёт, ДШК, миномёт, гранатомёты и другое оружие. Затем лагерь окружили, начался настоящий бой с применением тяжёлого оружия и артиллерии. Попытка прорыва закончилась трагически — восставшие погибли. 

Причём эта история очень подходит именно к нашей философии книги: люди уже находятся практически в безвыходном положении. Бессонов не должен прийти и сделать их героями — они приняли решение сами. Если когда-нибудь использовать Бадабер художественно, мне сначала придётся очень осторожно разобраться, где заканчиваются достоверно известные действия конкретных пленных и где история оставляет пространство для нашего персонажа.

Записал Бадабер отдельно. Для афганской линии это вообще один из самых страшных сюжетов.

А «Чёрный ястреб» я тоже понял — Могадишо, 1993 год. История очень известная и действительно многократно разобранная. В «Афганские горы» её, конечно, не беру — это уже другая война, другая страна и другая эпоха. Но для нашего будущего дополнительного тома по идеям читателей можно оставить в списке.

Спасибо вам ещё раз. У меня уже начинает получаться отдельная папка «Сюжеты от читателей», и самое интересное — в ней почти нет проходных историй.

Андрей, Мгу тоже посмотрел. И здесь, похоже, действительно есть очень сильный сюжет, только события начала сентября идут настолько плотно, что их надо будет разбирать буквально по суткам.

31 августа немцы заняли Мгу. Уже 1 сентября наши части контратаковали и выбили их со станции, но 2 сентября противник снова вернул Мгу. В этих боях очень серьёзную роль сыграла 1-я стрелковая дивизия войск НКВД — её подразделения прибывали эшелонами и фактически вступали в бой по мере разгрузки. 

Причём разгрузка шла как раз в районе Павлово и Кузьмино. Первые эшелоны проходили через Неву ночью, разгружались в лесу южнее Павлово и почти сразу направлялись к Мге. 

А вот насчёт «почему остановили у Павлово» есть интересное уточнение.

6 сентября немецкий 409-й пехотный полк наступал на Павлово и мост восточнее него. Немцы заняли Павлово и сумели захватить мост через реку Мгу неповреждённым. Но затем последовала наша контратака из района Петрушино. Немцы её отбили, однако дальше на этом участке продвинуться уже не смогли. Части дивизии НКВД удержались и сорвали выполнение задачи на этом направлении. 

То есть там не было какого-то загадочного приказа «остановиться у Павлово». Их остановили сопротивлением и контратакой.

Но есть важная оговорка: это не означает, что всё немецкое наступление остановилось у Павлово. На других направлениях 20-я моторизованная дивизия продолжила движение: 7 сентября противник вышел к Синявино, а 8 сентября — к Ладоге и Шлиссельбургу. 

Вот это мне очень интересно для рассказа: не знаменитая большая операция, а несколько дней, когда дивизия прибывает эшелонами, люди разгружаются практически под бой, Мга переходит из рук в руки, а у Павлово отдельный немецкий удар действительно удаётся остановить.

Записываю и этот эпизод. Но здесь перед художественным текстом точно придётся поднимать карты и документы по каждому полку — иначе очень легко перепутать события 31 августа, 1, 2 и 6 сентября.

Андрей, посмотрел подробнее. Карты есть, причём нашёл не современную реконструкцию, а материалы, привязанные к документам операции: фрагмент советской штабной карты, немецкую карту из отчёта 227-й пехотной дивизии и даже кальку проводки войск по льду из отчёта гидрографов КБФ.

Если говорить именно о сосредоточении перед атакой 27–28 ноября, картина получается такая.

Части 80-й стрелковой дивизии должны были двигаться из района Коккорево к островам Зеленцы в Шлиссельбургской губе — это был промежуточный район сосредоточения.

А у лыжного полка Маргелова маршрут был ещё тяжелее: его исходной точкой был мыс Сосновец, затем примерно 17 км до островов Зеленцы, короткий привал и ещё примерно столько же по льду к району Липок. В сумме перед боем люди прошли больше тридцати километров. За пять километров до берега из-за торосов Маргелов даже приказал оставить лыжи. К рубежу атаки они вышли уже около восьми утра 28 ноября, сильно измотанными. 

С самими Липками тоже удалось разобраться. Деревни сейчас уже нет. Её место находится примерно на 10-м километре Петровской дороги от Шлиссельбурга, вдоль Староладожского канала. Сейчас там урочище Липка и мемориал участникам Шлиссельбургского десанта. Памятный знак появился там в 2015 году, а мемориальный комплекс открыли в 2021-м. 

Так что «ножками походить» там как раз можно очень предметно: Петровская дорога, Староладожский канал, район бывших Липок — фактически то самое поле боя.

Только я бы ходил именно по существующим дорогам и тропам и ничего не копал: поисковики там до сих пор находят останки и предметы боя.

Вот этот ресурс особенно полезен — там собраны карты и схемы самой операции. Шлиссельбургский десант — карты и документы https://desant-ladoga.ru/

И, честно говоря, чем больше читаю этот эпизод, тем сильнее он мне нравится как будущий сюжет. Один только ночной переход больше тридцати километров по ноябрьскому льду, после которого людям сразу пришлось идти в атаку, уже даёт совершенно другую картину этого боя.

Андрей, нашёл этот эпизод. Похоже, вы имеете в виду Шлиссельбургский десант 28 ноября 1941 года, только фамилия командира, насколько я вижу по документам, — Маргелов, Василий Филиппович, будущий командующий ВДВ.

И вот это предложение мне особенно интересно именно потому, что речь не о громкой победе.

1-й Особый отдельный лыжный полк моряков КБФ вышел по льду Ладоги к Липкам. По первоначальному плану он должен был действовать во взаимодействии с 80-й стрелковой дивизией, но обстановка сложилась совсем иначе: пехоту ещё на льду частично рассеял огонь противника, а моряки Маргелова дошли до участка атаки практически без той поддержки, на которую рассчитывали.

Маргелов всё-таки принял решение атаковать. Моряки прорвали первую линию, вошли в Липки, продвинулись дальше, а потом оказались под сильным пулемётным, миномётным и артиллерийским огнём и угрозой окружения.

По материалам Центрального военно-морского музея, из 903 человек полка обратно вышли около 200 здоровых и 47 раненых. Сам Маргелов был ранен, почти весь командный состав полка выбит.

Очень тяжёлая история.

И для нашего будущего тома по предложениям читателей она как раз подходит тем, что здесь можно показать не только подвиг людей, но и разницу между мужеством тех, кто выполняет приказ, и качеством решения, которое отправляет их в бой.

Такие эпизоды мне даже интереснее знаменитых побед. Там особенно хорошо видно войну без позднейшей красивой схемы: лёд, усталые люди, сорванное взаимодействие, приказ, который всё равно приходится выполнять, и командир, принимающий решение уже внутри ситуации, совсем не похожей на ту, что была нарисована на карте.

Записал Липки в наш список читательских сюжетов. Спасибо!

Андрей, кажется, я понял, о ком вы говорите. По описанию очень похоже на Василия Васильевича Порика.

Лейтенант Красной армии, попал в плен ещё в 1941 году, затем оказался во Франции, в лагере Бомон-ан-Артуа. Там действительно стал лагерным старшиной, но одновременно вошёл в подполье, помогал организовывать сопротивление, поддерживал связь с французскими подпольщиками, а позже сам воевал в составе Сопротивления.

История совершенно невероятная именно потому, что её не нужно придумывать.

Человек внешне занимает должность, которая должна была сделать его удобным для лагерной администрации, а внутри этой же системы помогает строить подпольную сеть. Потом побег, диверсии, партизанская борьба, аресты — и в июле 1944 года его всё-таки схватили и расстреляли в Аррасе.

Возможно, детали лекции я ещё не все восстановил, и насчёт «трёх лет» нужно будет проверить отдельно, но по вашему описанию Порик подходит почти идеально.

И вот такие истории как раз очень хорошо показывают, почему мне понравилась идея отдельного читательского тома.

Потому что если бы я сам придумал подобного персонажа — лагерный старшина, подпольщик, организатор диверсий, партизан во Франции, за которым охотится гестапо, — кто-нибудь обязательно написал бы: «Автор, ну это уже слишком».

А человек был реальный.

Записываю и эту историю в наш список читательских предложений. Только если когда-нибудь доберёмся до неё художественно, сначала очень серьёзно подниму документы. Здесь сам Порик настолько сильная фигура, что выдумывать ему лишнего просто не нужно.

Андрей, да, вы правы. Я, наверное, не совсем точно выразился словом «отнять».

Механика мира книги не запрещает Бессонову оказаться в теле человека, который уже совершает что-то выдающееся. Это скорее моё авторское правило: если речь идёт о реальном человеке, мне не хочется переписывать его биографию так, будто всё самое важное сделал за него Бессонов.

Напомнить читателю сам исторический эпизод — наоборот, одна из причин, ради которых я и пишу этот цикл.

И вы совершенно верно заметили про навыки носителя. Бессонов попадает не в пустую оболочку. Тело помнит очень многое: профессиональные движения, привычки, автоматизмы, иногда отдельные фрагменты памяти. Поэтому санитар может правильно наложить повязку, артиллерист — работать со своей батареей, пилот — чувствовать машину. Это умения самого носителя, которыми Бессонов получает возможность пользоваться.

С Грищенко как раз было интересно играть на этой границе — где заканчивается сознательная память и начинается то, что тело делало сотни раз.

Я бы только не превращал условные «90 процентов» в жёсткую математическую формулу. Пока закономерность такая: тяжёлая травма, потеря сознания, клиническое или близкое к смерти состояние создают ту самую границу. Но точного закона ни Бессонов, ни Рудаков ещё не знают.

И, пожалуй, именно поэтому мне этот механизм всё ещё интересен: мы вместе с героями пока знаем о нём меньше, чем хотелось бы.

Очень рад нашему знакомству и дружбе!

Андрей, я понял, о каких историях вы говорите.

Первая — К-19, та самая «Хиросима», авария реактора и люди, которые пошли туда, где прекрасно понимали, какую дозу могут получить.

Вторая — Джордж Гэй, VT-8, Мидуэй: единственный выживший из своей группы торпедоносцев, проведший много часов в воде после атаки.

Обе истории запомнил.

И, кстати, благодаря таким комментариям у меня появилась ещё одна идея. Основную линию цикла «Тот, кто не вышел из войны» я хочу сохранить такой, какой она уже задумана. Но после неё, возможно, сделаю отдельный дополнительный том.

Причём у него будет особое правило: все сюжеты для него будут основаны только на идеях, предложенных читателями серии.

Такой своеобразный том для тех, кто уже прошёл вместе с Бессоновым через эти книги и хочет отправить его ещё в одну историю.

Конечно, каждый предложенный эпизод я сначала буду проверять исторически — реальные люди, даты, обстоятельства, кто что сделал сам, чтобы Бессонов ни у кого не отнимал настоящий подвиг.

Так что К-19 и Мидуэй я уже записал в этот будущий список.

Спасибо за идеи. Именно такие комментарии иногда открывают автору дорогу, которой ещё вчера в плане вообще не было.

https://author.today/post/930137

Глава 5: Операция «Магистраль».
7–8 января 1988 года.
Высота 3234.
9-я парашютно-десантная рота.

Спасибо, исправил. Теперь фраза звучит так:

«Штурмовые группы Жданов формировал заново перед каждым кварталом».

Благодарю, что заметили.

Олля, спасибо вам большое за такие слова. Правда, очень тронули. ️

Я не считаю себя ни особенно начитанным, ни тем более умным человеком — просто стараюсь разбираться в том, о чём пишу, и относиться серьёзно к людям, о которых рассказываю.

А писать не брошу. Пока есть такие читатели, которые не просто читают, а спорят, задают вопросы, переживают за героев и заставляют автора самому смотреть на написанное внимательнее, — очень трудно остановиться.

Спасибо вам за это.

Олля… А вот здесь я, пожалуй, немного помолчу.

Скажу только одно: вы сейчас пошутили гораздо ближе к одной из главных идей этой истории, чем, возможно, сами думаете.

Иногда человек, попавший в прошлое, меняет историю не тогда, когда стреляет, отдаёт приказ или спасает кого-то.

Иногда достаточно одного разговора, одного решения, одной случайно изменённой судьбы.

А дальше я лучше оставлю вам возможность самой увидеть, к чему всё это приведёт.

Олля, а вот здесь я с вами спорить не буду.

Потому что вы уже задаёте вопрос не к Ольшанскому и не к тому, почему он в определённый момент вызвал огонь на себя. Вы задаёте вопрос к самой операции и к тем, кто её планировал.

И этот вопрос, насколько я понимаю найденные материалы, действительно имеет право на существование.

Задача десанта была военной и вполне понятной: ударить по обороне Николаева с тыла, оттянуть на себя часть сил противника, нарушить управление, не дать спокойно использовать порт и помочь наступающим войскам войти в город.

Десант эту задачу выполнил.

Но совсем другой вопрос — какой ценой и можно ли было выполнить её иначе.

Официальные документы говорят о 18 отражённых атаках и примерно 700 уничтоженных солдатах и офицерах противника. Но я бы тоже относился к цифре «700» осторожно. Это цифра из наших боевых донесений и последующего расследования, а не результат, который сегодня можно проверить поимённо с обеих сторон.

И главное — существуют современные исследования архивных документов, где прямо говорится о просчётах в планировании операции, недостаточном материальном обеспечении и недостаточной артиллерийской и авиационной поддержке десанта.

Поэтому я не хочу отвечать вам простой формулой: «погибли 68, уничтожили 700 — значит, оно того стоило».

Для меня человеческая жизнь так не считается.

Можно спорить, сколько немецких подразделений они на себя отвлекли, сколько времени выиграли, что сохранили в порту и насколько приблизили освобождение города. Всё это важно для военного историка.

Но у меня как у автора остаётся другой вопрос.

Можно ли было дать этим людям больше артиллерии?
Можно ли было лучше организовать связь и корректировку?
Можно ли было заранее предусмотреть поддержку с воздуха?
Можно ли было подготовить усиление или хотя бы реальный вариант эвакуации?

Если можно было — значит, об этом тоже необходимо говорить.

Я поэтому и не хочу изображать эту историю как красивую легенду о 68 бесстрашных людях, которые радостно пошли умирать.

Они хотели жить.

У них были семьи, родители, любимые. Многие были совсем молодыми.

Они выполнили приказ и сделали практически невозможное. Их подвиг от этого не становится меньше.

Но подвиг солдата и качество решения, которое отправило его в бой, — это не одно и то же.

И, наверное, именно поэтому Бессонов в этой книге постоянно возвращается к одному и тому же: сначала люди.

Потому что за стрелками на карте всегда стоят живые люди.

Олля, добавлю ещё одну вещь, потому что, наверное, именно здесь находится граница того, о чём я хочу говорить этой книгой.

На войне очень многое действительно зависело от конкретного командира.

Были штабные офицеры и генералы, для которых главным становилось выполнить поставленную задачу, взять рубеж к назначенному сроку, доложить о результате. И далеко не всегда цена этого результата ощущалась в штабе так же, как её ощущал командир роты, взвода или отделения, который потом смотрел в глаза людям, которых должен был послать вперёд.

Были и карьеризм, и желание отличиться, и страх ответственности за невыполнение приказа. А сама система того времени совсем не располагала к тому, чтобы офицер легко сказал наверх: «Этот приказ я считаю неправильным».

Существовали особые отделы, репрессивный аппарат, ГУЛАГ, заградительные отряды, проверки людей, оказавшихся в плену или окружении. Подозрение к человеку могло возникнуть гораздо быстрее, чем возможность спокойно объяснить, почему он принял то или иное решение.

И именно поэтому группа в первом томе вообще должна была уйти в 1936 год. Не потому, что один Ежов объясняет всё произошедшее потом, а потому что люди из будущего пытались вмешаться в механизм, последствия которого они уже знали.

Но я сознательно не хочу превращать эту серию в политический трактат и разбирать на страницах, кто был прав, кто виноват и какая система была хуже другой.

У этой истории другая задача.

Мне хочется показать войну снизу.

Не стрелки на карте.

Не красивые формулировки в донесениях.

Не итоговую цифру потерь противника.

А человека, которому сказали: «Задачу выполнить», — и который после этого должен посмотреть на своих людей и решить, кого послать вперёд, кого оставить, кого попытаться вытащить, когда отступить, когда остаться и какой ценой выполнить приказ.

Поэтому Бессонов для меня прежде всего командир.

Он не может отменить войну.

Не может изменить всю систему.

Не всегда может отказаться от приказа.

Но за тех людей, которые оказались рядом с ним, он чувствует личную ответственность.

И, наверное, в этом для меня главный вопрос всей серии:

не сколько солдат командир может положить ради выполнения задачи, а сколько он обязан сделать, чтобы выполнить её и всё-таки вернуть своих людей домой.

Потому что приказ заканчивается строкой в донесении.

А для солдата эта строка иногда заканчивается всей его жизнью.

Олля, вопрос совершенно справедливый. И да — если я правильно понял, вы спрашиваете про Ольшанского.

Вызвать артиллерию раньше в принципе было можно. Но проблема была в том, куда именно её вызывать.

Немцы не шли одной плотной колонной по открытому месту. Они накапливались за вагонами, пакгаузами, у насыпи, двигались небольшими группами и использовали здания как укрытия. Ольшанский не видел ни всей группировки, ни точных координат большей её части.

И было ещё хуже: на тех же подступах находились его собственные внешние группы — Бочкович, Лисицын, Дермановский, люди у насыпи. То есть, накрывая заранее предполагаемые места сосредоточения немцев, он вполне мог накрыть и своих.

В одном из предыдущих эпизодов он как раз рассматривает вариант вызвать артиллерию и отказывается от него именно поэтому: огонь лёг бы и по отрезанной собственной группе.

А когда он всё-таки говорит: «Огонь на меня», ситуация уже другая. Немцы вошли внутрь оборонительного периметра и подошли практически к стенам. Их собственная артиллерия даже прекратила стрелять по конторе, чтобы не зацепить свою пехоту.

Вот тогда появляется точная цель, координаты которой Ольшанский знает абсолютно точно: собственная позиция — квадрат 84443.

Раненых уводят глубже в подвал, внешним группам дают заранее условленный сигнал двумя красными ракетами — укрыться, прижаться к внутренним стенам — и после этого вызывается огонь.

То есть смысл был не в том, что артиллерию раньше вызвать было нельзя. Можно. Но раньше не было достаточно точной и безопасной для своих цели. А в последний момент противник сам вошёл в тот квадрат, координаты которого десант мог передать без ошибки.

Спасибо за вопрос. Кстати, раз он возник, значит, возможно, мне стоит ещё чуть яснее подчеркнуть этот момент в тексте.

Елена, спасибо вам, что читаете и ждёте продолжения. Для автора это очень ценно. ️

Бессонова впереди ждёт совсем нелёгкий путь. И, думаю, ему ещё не раз понадобятся добрые мысли и молитвы тех, кто идёт рядом с ним по страницам этой истории.

Особенно там, впереди, в афганских горах, где рядом с ним окажутся совсем молодые ребята, каждому из которых тоже очень хочется вернуться домой живым.

Так что не оставляйте их одних. Им ещё понадобится ваша поддержка.

Олля… Малиев сделал то, что в те годы сделали тысячи его ровесников.

Он был советским офицером. У него были страх, усталость, желание жить — всё то же, что было у любого молодого человека. Но в тот момент у него был и выбор. И он сделал его так, как понимал свой долг: остался со своими людьми и защищал свою Родину.

Наверное, именно поэтому мне было особенно тяжело писать его судьбу. Я не хотел делать из Малиева героя без страха и сомнений. Мне хотелось оставить его человеком — молодым офицером, который просто сделал то, что считал обязанным сделать.

И если вам сейчас больно за него, значит, Малиев действительно успел стать живым. Спасибо вам за это. ️

Андрей, спасибо за внимательность. Замечание справедливое.

Я пересмотрел этот фрагмент и понял, что первоначальная формулировка действительно оставляла лишние вопросы: откуда Одинцов приехал, почему он вспотел и почему ночью оказался в кителе.

Поэтому сцену поправил. Теперь:

«Он приехал в гражданской куртке поверх рубашки. Воротник был расстёгнут, галстука не было».

Так логика сцены стала чище. Спасибо, что обратили внимание на этот момент.

Андрей, проверил это место. В тексте у меня стоит: «Две штурмовые группы вошли через пролом».

Если вы имели в виду именно термин «штурмовые группы», то здесь он использован сознательно — такие группы действительно формировались и широко применялись Красной армией в городских боях, в том числе при штурме Берлина.

Если вы заметили что-то другое в этой фразе — подскажите, пожалуйста, посмотрю ещё раз.

Андрей, хороший вопрос. И сразу по нескольким пунктам.

По архивам — я с вами частично согласен. В девяностые действительно открыли очень многое из того, что ещё недавно считалось недоступным. Но «архивы стали открываться» и «любой участник закрытого совещания имел перед собой полный массив документов всех ведомств» — всё-таки немного разные вещи. Часть материалов оставалась ведомственной, часть находилась в разных фондах, часть могла быть изъята, уничтожена или существовать только в виде ссылок в смежных делах.

В романе я как раз стараюсь показать эту разницу: проблема не столько в том, что в 1996 году никто ничего не мог прочитать, сколько в том, что в 2026-м Рудаков пытается восстановить, что именно знали конкретные люди и на основании каких документов они принимали решение.

Что касается Ягоды и Ежова — основной пик Большого террора и массовых расстрелов приходится на 1937–1938 годы, то есть уже прежде всего на период Ежова. Ягода возглавлял НКВД раньше. Убийство Кирова произошло ещё в 1934 году и стало одним из событий, после которых репрессивный механизм начал резко набирать обороты. Поэтому я бы здесь не сводил всё к одной фамилии — именно поэтому в тексте и говорится о Сталине, Ежове «и других людях, которых создатели операции считали ответственными за массовые репрессии».

А вот вопрос про память Бессонова попадает прямо в одно из основных правил цикла.

Нет, после перехода он не обнуляется.

С ним остаются его собственная память, накопленный опыт, понимание тактики, людей, способов управления и всё то, что он действительно успел увидеть, понять и пережить сам.

Но здесь есть важное ограничение.

Сознание — или, если угодно, душа — Бессонова оказывается в другом человеке в пограничный момент: когда тот теряет сознание после тяжёлой травмы или когда его собственная жизнь уже заканчивается. Иногда у Бессонова после этого остаются минуты. Иногда часы. Иногда дни. В отдельных случаях — даже недели.

Находясь в чужом теле, он получает доступ к профессиональным навыкам и телесным автоматизмам этого человека. Танкист не ищет органы управления машиной. Снайпер чувствует своё оружие. Санинструктор накладывает повязку руками, которые делали это сотни раз.

Но после следующего перехода Бессонов не уносит с собой полностью всю чужую мышечную память.

Для меня здесь проходит важная граница:

Бессонов накапливает опыт, но не коллекционирует чужие профессии как компьютерные файлы.

То, что он действительно понял, пережил и запомнил сам, остаётся с ним. А тонкие рефлексы, мышечная память и профессиональные автоматизмы прежде всего принадлежат тому телу, в котором он находился.

Поэтому после Лавриненко он уже гораздо лучше понимает танковый бой, знает логику экипажа и работу машины и, скорее всего, сможет справиться со знакомым танком. После Грищенко он не забудет, как остановить кровотечение, наложить повязку или организовать эвакуацию раненого. Но это не означает, что в следующем теле он автоматически станет танкистом уровня Лавриненко или медиком уровня Грищенко.

И для меня здесь есть ещё один принципиальный момент.

Бессонов не отнимает подвиг у реального исторического человека.

Эти офицеры были профессионалами до него. Они умели командовать, воевать, принимать решения, отвечать за своих людей. У них были собственные биографии, характер, опыт и место в истории.

Бессонов приходит только в последнюю часть их пути.

Я сознательно использую исторически зафиксированную судьбу человека. Если известно, когда он погиб, я не отменяю его смерть ради удобства сюжета.

И я не могу сказать, справился бы Бессонов лучше настоящего хозяина тела или хуже. Этого невозможно проверить, и мне не хотелось бы превращать реального офицера в декорацию для «супергероя из будущего».

Бессонов просто оказывается перед людьми, которые смотрят на него и видят своего командира, товарища, человека, которому доверяют.

И тогда перед ним возникает очень простой и одновременно страшный вопрос:

что я могу сделать сейчас, чтобы эти люди прожили немного дольше и всё-таки выполнили задачу?

Иногда его решение даёт подразделению несколько минут. Иногда позволяет сохранить резерв. Иногда вывести раненых. Иногда не бросить людей на позиции, которая уже потеряла смысл. Иногда просто увеличивает шанс нескольких человек встретить следующий день.

Но перед ним почти никогда не стоит задача: «Как изменить историю?»

У него самого гораздо более серьёзная проблема — понять, что с ним происходит и как выйти из этой петли.

Он не знает механизма переходов. Не знает, почему оказывается именно в этих людях. Не знает, сколько времени ему осталось.

И он не пытается перехитрить смерть, спрятаться от неё или найти безопасное место. Он снова и снова попадает в уже начавшийся бой и делает то, что считает необходимым для людей вокруг него.

Наверное, именно поэтому я и хочу показать войну не сверху — не только через карты, штабы, решения политиков и крупные операции, — а глазами непосредственных участников: пехотинцев, танкистов, артиллеристов, лётчиков, сапёров, санитаров.

Там нет супергероя.

Там есть люди, которые прекрасно понимают, что смерть рядом, но всё равно продолжают выполнять свою работу.

А насчёт бани — да, Андрей. После вашего комментария я всё больше думаю, что Бессонов её действительно заслужил. Хотя бы один раз — горячая вода, чистое бельё, нормальная еда и несколько часов, когда никто не стреляет и не бьёт его по голове.

И, возможно, именно такая передышка окажется для него психологически тяжелее очередного боя. Потому что в тишине гораздо труднее не думать о том, сколько чужих войн он уже успел прожить.

Андрей, спасибо за замечание. Проверил этот фрагмент — здесь действительно лучше было уточнить и время, и формулировку с рубашкой.

Исправил так:

«Цифры в углу экрана показывали 00:31, когда вошёл Одинцов.

Китель он на этот раз нёс на руке. Рубашка между лопатками потемнела от пота. Он сел, не задавая вопросов, и протянул ладонь».

Что касается подносов — там речь была не об определении точного времени, а о субъективном ощущении суток в помещении без окон: каша — утро, суп — день, чай и бутерброды — вечер. Точное время в зале, конечно, показывали часы и экраны.

Спасибо за внимательное чтение. Такие замечания действительно помогают сделать текст точнее.

Андрей, спасибо — фразу я всё-таки исправил. Теперь она звучит так:

«Я смотрел на карту и впервые до конца понял, почему, если когда-нибудь начнут разбирать такие дела, переход можно будет не заметить».

Вы правы: в этой точке повествования Бессонов ещё не знаком с Рудаковым.

Здесь, правда, есть один небольшой парадокс, который станет понятнее значительно позже. Мы пока не знаем самого механизма того, что происходит с Бессоновым. Уже видно только одно: его сознание — или, если угодно, душа — оказывается в людях, находящихся на войне, причём переходы вовсе не обязаны идти по календарю вперёд. Они могут вести как в будущее, так и назад.

Для удобства читателя я пока собираю эти эпизоды в крупные исторические блоки: Вторая мировая война, затем Афганистан, позднее — другие войны. Но это структура романов, а не обязательно реальная последовательность, в которой сам Бессонов проживает эти переходы.

В действительности его путь может оказаться значительно более хаотичным.

Поэтому теоретически вполне возможно, что Бессонов в одном из более ранних исторических эпизодов уже знает человека, с которым для читателя встретится только намного позже. В четвёртом или пятом томе Бессонов и Рудаков действительно должны встретиться, и после этого некоторые подобные временные парадоксы получат другое объяснение.

Так что первоначальная фраза в рамках всей конструкции цикла могла оказаться верной. Но сейчас она даёт читателю слишком много информации слишком рано и выглядит скорее как авторская описка, чем как осознанная деталь.

Поэтому я её убрал. На этом этапе так честнее по отношению к читателю.

Спасибо, что заметили. Такие замечания особенно полезны — они позволяют увидеть не только ошибку в одной фразе, но и место, где будущая логика цикла случайно начала просачиваться в текст раньше времени. :)

Спасибо за мнение. «Сюр» в определённой степени могу принять — в основе романа действительно лежит намеренно парадоксальная ситуация со временем. А вот с «кринжем» было бы интересно разобраться предметно. Если вы читали книгу, скажите, пожалуйста, что именно показалось вам кринжем: конкретная сцена, диалог, историческая деталь, поведение персонажа или сама концепция? На конкретную критику я всегда готов ответить и, если она обоснована, принять её.

Олля, спасибо Вам!

Думаю, первый лейтенант Хокинс такое «моё почтение» заслужил.

А насчёт сна на работе — тут у автора появляется серьёзная моральная проблема: очень приятно, когда книгу не хочется откладывать, но совсем не хочется быть причиной недосыпа читателя.

Спасибо, что идёте вместе с героями дальше. Для меня это очень много значит.

Олля, мысль у Вас совершенно логичная. Если смотреть на задачу только как на попытку изменить ход истории, то действительно возникает вопрос: почему именно эта точка, почему не 1917 год, почему не попытка сохранить Временное правительство, почему не другая фигура и не другой момент?

Но как раз дальше для Рудакова начнётся самое неприятное: он постепенно поймёт, что главный вопрос уже не только в том, кто создал этот проект, а в том, зачем он был создан, какую задачу решал на самом деле и насколько большим был его настоящий замысел.

Ответы будут появляться не сразу. Скорее наоборот: каждый найденный документ будет закрывать один вопрос и открывать несколько новых. Рудаков будет идти по этой цепочке почти вместе с читателем — шаг за шагом, без готового объяснения в одной папке.

А Бессонов тем временем вообще не находится в положении человека, который спокойно выбирает, где и как ему исправлять историю. Он давно попал в круговорот войны и пока сам не знает, как из него выйти. Для него очередная жизнь начинается не с карты мира и не с политической задачи, а с чужой ответственности: с танкового выстрела, воя пикирующего самолёта, свиста мин и артиллерийских снарядов, пулемётных очередей, горящих домов и людей, которые уже смотрят на него как на своего командира и ждут решения.

Поэтому мне бы пока не хотелось заранее отвечать, почему когда-то была выбрана именно одна точка истории, а не другая. Этот вопрос ещё обязательно вернётся. И, думаю, не один раз.

Олля, спасибо Вам большое. Особенно приятно слышать это от человека, который не просто читает книгу, а действительно следит за героями и пытается понять, почему они поступают именно так.

Наверное, с лайками всё довольно просто: я немного нарушил привычные правила жанра. Бессонов почему-то никак не хочет попасть в 1941-й с готовым учебником истории, построить за полгода новые танки, расстрелять всех будущих предателей и закончить войну к сорок второму.

Мне хотелось написать немного другую историю. Человек попадает в прошлое, но прошлое не становится от этого его собственностью. Там уже живут люди, умеющие воевать, любить, бояться, ошибаться и принимать решения без всякого «попаданца». Бессонов не выигрывает за них войну и не отнимает у них их подвиги. Иногда он может изменить одно решение, спасти несколько человек, где-то — наоборот, не успеть ничего.

Да и сам он не выбирает ни время, ни тело, ни сторону, на которой окажется в следующий раз.

Возможно, такая история собирает читателей медленнее. Но если после главы человеку хочется не только узнать, «кого Бессонов победит следующим», а ещё немного подумать о цене его решений — значит, я пишу её не зря.

А Вам отдельное спасибо за то, что остаётесь рядом с этой историей. Такие читатели для автора стоят гораздо больше любой цифры возле кнопки «нравится».

Олля, спасибо. Мне кажется, теперь я понял, где именно находится наше небольшое расхождение в восприятии романа. И это даже хорошо, потому что Вы задаёте вопросы именно к тем местам, которые я сознательно не хотел делать удобными.

Но сначала позволю себе уточнить одну вещь.

Я бы не формулировал историю Канно как: «есть приказ, я слепое орудие, поэтому ни в чём не виноват».

Мне хотелось показать несколько другое.

Канно не изображён невиновной марионеткой. Он взрослый человек, профессиональный военный и очень хороший лётчик. Он понимает, что делает, умеет убивать и делает это чрезвычайно эффективно.

Но одновременно он остаётся человеком, который знает своих лётчиков по именам, помнит тех, кто не вернулся, остаётся рядом с повреждённой машиной ведомого дольше, чем разумно, и сам первым идёт туда, куда отправляет остальных.

Показать человека по другую сторону прицела — не значит оправдать государство, за которое он воюет.

Это для меня принципиальная вещь во всём романе.

Теперь о Панделе.

Мне кажется, здесь возникает одна исходная предпосылка, которой в книге пока нет.

Вы рассуждаете так: Бессонов знает, кто победит в войне, следовательно, в любом теле он должен действовать так, чтобы приблизить поражение Германии. Если оказался немецким офицером — значит, должен саботировать оборону, сдаться или каким-то другим способом помочь союзникам.

Но после аварии «Партитуры» у Бессонова нет такой задачи.

Его первоначальная операция была направлена совсем в другое время и имела конкретные цели. Переход сорван. «Оркестр» рассеян. «Дирижёр» не отвечает. Бессонов не выбирает, куда попадёт следующим.

Он не выбирал Брест.

Не выбирал Омаху.

Не выбирал Канно.

И совершенно точно не выбирал форму СС.

Он открывает глаза — и получает уже существующего человека вместе с его телом, памятью, обязанностями и людьми вокруг.

И вот здесь мне как автору стало интересно поставить его в ситуацию, где привычная моральная схема перестаёт быть удобной.

Пандель носит форму государства, которое Бессонов ненавидит. Это в тексте сказано совершенно прямо.

Но перед ним в этот момент находятся не Гитлер, не нацистская идеология и не абстрактный Вермахт.

Перед ним раненые.

Связисты.

Водители.

Восемнадцатилетние мальчишки.

Люди из разбитых подразделений, которые смотрят на офицера и ждут от него решения.

И Бессонов делает то, что умеет делать всю жизнь: принимает ответственность за тех, кто оказался рядом.

Именно поэтому он выбрасывает секретную аппаратуру из грузовика и кладёт туда раненых, хотя ему прямо говорят, что за потерю оборудования его могут отдать под суд.

Именно поэтому приказывает лечить раненых канадцев вместе с немецкими. На удивлённое «И их тоже?» отвечает:

«Он больше не воюет».

Именно поэтому собирается начать отход самостоятельно, если к четырём утра больше некого будет прикрывать:

«Приказ — держать коридор, пока выходят войска. Не хоронить здесь всех, когда выходить уже некому».

И именно поэтому говорит, что погибнуть впустую, бросив раненых, — не героизм.

Это не служение нацизму.

Это его собственная профессиональная и человеческая этика, которая вдруг проверяется в самой неприятной форме:

действует ли твой принцип «своих не бросать» только тогда, когда на людях правильная форма?

Да, из-за его решений погибают канадцы.

И роман этого не прячет.

Да, можно задать вопрос: а если спасённый немец завтра убьёт ещё одного союзника?

Можно.

Только тогда возникает следующий вопрос: знает ли Бессонов, кто именно из проходящих сейчас раненых завтра снова возьмёт оружие? Кто попадёт в плен? Кто погибнет через час? Кто доживёт до мая? Кто вернётся домой и больше никогда не выстрелит?

Он этого не знает.

Мы, читатели, очень легко превращаем войну в арифметику, потому что знаем результат.

Человек внутри неё видит не будущую статистику.

Он видит конкретного раненого, которого сейчас можно посадить в грузовик.

Именно поэтому я не хотел делать Бессонова судьёй, который распределяет право на жизнь по цвету формы.

При этом есть ещё одно важное уточнение.

Пандель не «спасает немецкую армию».

Он несколько часов удерживает конкретный участок коридора, по которому проходят остатки разных частей, машины и раненые. Это совсем другой масштаб утверждения.

И я пока также не сказал бы, что он «изменил историю в худшую сторону».

Для этого сначала нужно знать ответ на гораздо более серьёзный вопрос:

а какую именно историю он изменяет?

Существует ли вообще отдельно та история, в которой Бессонова никогда не было?

Или история, которую он знал в 2000 году, уже каким-то образом содержит последствия его собственных действий?

Вот здесь я остановлюсь.

Не потому, что хочу уйти от ответа, а потому что дальше начинается одна из загадок самого романа. Не случайно первый том называется «Петля ещё не замкнута».

А насчёт сравнения с компьютерной игрой — оно мне даже понравилось, но я бы перевернул его.

В шутере игрок выбирает, за какую сторону играть.

Бессонов не выбирает.

В игре чужое тело — аватар.

Здесь оно приносит с собой собственную память, профессию, друзей, страх, любовь, вину и незаконченные отношения.

В игре после смерти начинается следующий уровень.

У Бессонова ни одна смерть не обнуляется.

Он несёт дальше Брест.

Омаху.

Мервиль.

людей, которым обещал написать;

лица тех, кого убил;

и тех, кого не смог спасти.

Поэтому для меня эти переходы — не возможность «поиграть за все стороны».

Скорее наоборот:

это невозможность выбрать сторону, тело и удобную моральную позицию.

Бессонов снова и снова оказывается внутри войны и каждый раз вынужден решать не великий вопрос «как мне исправить мировую историю?», а гораздо более жестокий:

что я должен сделать с людьми, которые находятся рядом со мной сейчас?

И далеко не каждый его ответ обязан нравиться читателю.

Более того, если все его решения будут очевидно правильными, этот роман для меня потеряет смысл.

Спасибо Вам за то, что продолжаете спорить с героем. Мне гораздо интереснее читатель, который спрашивает «а имел ли он право?», чем тот, который автоматически принимает каждое его решение только потому, что он главный герой.

Читайте дальше. Но одну вещь уже сейчас могу сказать совершенно точно: Бессонов здесь не судья истории и не игрок, получивший возможность переиграть войну. Он сам пока пытается понять, чем именно стал внутри неё.

Спасибо Вам. Вы сейчас подошли, пожалуй, к одному из самых важных вопросов, которые я сам хотел оставить читателю после первого тома.

И начну с самого принципиального.

Нет, мне совершенно не хотелось отнимать подвиг у реально существовавшего человека и передавать его Бессонову.

Если бы смысл истории был в том, что Дмитрий Лавриненко уничтожил свои танки только потому, что в его теле оказался человек из будущего, для меня это действительно обесценивало бы самого Лавриненко.

Поэтому в книге заложено обратное.

Бессонов попадает не в пустое тело.

Он получает человека вместе с его памятью, навыками, профессиональным опытом, отношениями с людьми, ошибками, страхами и характером.

В линии Лавриненко это сказано почти прямым текстом:

«Это было не моё мастерство. Лавриненко умел устраивать засады задолго до того, как я вошёл в его тело».

Для меня эта фраза очень важна.

Дмитрий Лавриненко не стал выдающимся танкистом благодаря Бессонову.

Он уже был им.

Так же, как Канно уже умел летать и вести воздушный бой. В первых секундах после переноса Бессонов вообще не спасает самолёт своими знаниями — его спасают профессиональные рефлексы тела Канно.

Так же и Наумов уже знает своих людей. Кто надёжен. Кто недавно прибыл. Кто был под огнём. Кому достаточно приказа, а кому нужно посмотреть в глаза.

Бессонов получает всё это не как своё достижение.

Он получает чужую прожитую жизнь, которой теперь вынужден распоряжаться.

И вот здесь для меня начинается настоящий смысл этих переносов.

В Бресте ситуация действительно значительно проще с точки зрения фантастического допущения. Бессонов физически остаётся Бессоновым. Он приходит в историю извне и может сказать: вот моё знание, вот мои решения, вот моё вмешательство.

После Бреста всё становится гораздо неудобнее.

Потому что теперь уже невозможно легко разделить:

где решение Бессонова,

где опыт человека, в котором он оказался,

где их совместное действие,

а где исторический человек и без всякого Бессонова сделал бы именно то, что сделал.

И я сознательно не хочу давать на это слишком простой ответ.

Возьмём того же Лавриненко.

Вы правильно заметили: исторический результат сохраняется. Возникает естественный вопрос — если он и так мог уничтожить эти танки, зачем тогда вообще нужен Бессонов?

Но обратите внимание на то, что сам Бессонов считает главным в конце этой линии.

Не количество уничтоженных танков.

Не наградной лист.

Не собственное место в истории.

Он видит трёх членов экипажа, бегущих к нему живыми, и понимает: вот что, возможно, ему удалось изменить.

Для меня это очень существенно.

История обычно сохраняет крупные числа:

сколько танков уничтожено;

какой населённый пункт взят;

какая часть удержала рубеж;

кто получил награду;

кто погиб.

Но история гораздо хуже сохраняет другое.

Кто лишний раз проверил маршрут.

Кто заставил человека поспать два часа.

Кто подготовил заместителя на случай своей гибели.

Кто не бросил раненого.

Кто научил экипаж действовать без командира.

Кто после войны благодаря одному такому решению вернулся домой.

Для учебника это может быть почти ничто.

Для одного человека — вся его оставшаяся жизнь.

Поэтому смысл переносов для меня не сводится к формуле:

«Бессонов приходит и совершает вместо исторического героя его подвиг».

Скорее наоборот.

Мне интересно поместить человека, который знает историю, внутрь человека, который эту историю ещё только проживает, и заставить первого понять, насколько мало означает знание результата, когда вокруг тебя находятся живые люди.

Более того, Бессонов далеко не всегда оказывается самым умным человеком в комнате или на поле боя.

В линии Лавриненко есть момент, когда он сам пропускает замысел противника. Несмотря на собственный боевой опыт. Несмотря на память Лавриненко.

Опасность замечают другие танкисты.

И Бессонов признаёт:

рота спасла его от собственной ошибки.

Мне это тоже было важно. Я не хотел писать героя, который приходит из будущего и одним своим присутствием превращает всех великих людей прошлого в статистов.

Наоборот.

Иногда Бессонов учит их.

Иногда они учат Бессонова.

Иногда его спасает чужой профессиональный навык.

Иногда он добавляет к уже существующему опыту всего одно решение.

А иногда, возможно, человек поступил бы точно так же и без него.

И вот здесь появляется ещё один вопрос, на который я пока намеренно не отвечаю полностью:

а существует ли вообще в этой истории отдельная «версия без Бессонова», с которой мы можем сравнить происходящее?

Или то прошлое, которое известно Бессонову из учебников, уже является тем прошлым, через которое он когда-то прошёл?

Вот здесь я остановлюсь, потому что дальше уже начинается территория сюжета.

Но могу точно сказать авторскую позицию.

Подвиг реального человека я не хочу и не буду у него отнимать.

Лавриненко был Лавриненко до появления Бессонова.

Канно был Канно.

Американские, британские и канадские офицеры, которых мы встречаем, тоже не становятся храбрыми только потому, что через них проходит главный герой.

Они уже пришли на свою войну со своим характером и своим опытом.

Бессонов не заменяет их биографию.

Он вынужден жить внутри неё.

И спасибо Вам отдельно за слова о союзниках.

Мне действительно хотелось показать войну не только через советский окоп.

Это не попытка уравнять причины войны, политическую ответственность или стороны конфликта.

Но американский десантник на Омахе не чувствовал пулемётную пулю слабее потому, что говорил по-английски. Британец у немецкой батареи боялся не меньше. Канадский солдат хотел вернуться домой так же, как русский.

Когда мы говорим о войне только стрелками на карте, легко сказать: «они помогали» или «они почти ничего не сделали».

Когда оказываешься вместе с человеком в воде под пулемётным огнём, масштаб войны становится другим.

Именно этого мне хотелось добиться — показать не только кто победил, но и какой ценой разные люди дошли до этой победы.

А Ваш вопрос о том, зачем тогда вообще нужны эти переходы, я бы пока не закрывал окончательно.

Он правильный.

Более того, Бессонову самому ещё предстоит понять, что именно с ним происходит и какое отношение его присутствие имеет к той истории, которую он считал уже завершённой.

Поэтому читайте дальше.

Но не потому, что сейчас Вы чего-то «не поняли».

Наоборот.

Вы задали именно тот вопрос, который после этих глав и должен был появиться.

Андрей, Вы очень точно подметили.

Про Великую Отечественную я бы добавил только одно. Вооружённых конфликтов в мире действительно много, и для людей, которые живут внутри каждого из них, именно их война — самая настоящая и самая близкая.

Но Великая Отечественная для нас существует ещё и как семейная память. Практически за любой большой исторической цифрой находится чья-то фамилия, фотография, письмо, похоронка, дед или прадед. Поэтому она и продолжает болеть иначе, чем война, которую мы знаем только по учебнику.

При этом мне хотелось, чтобы в романе война постепенно переставала быть только «нашей» или «чужой» на уровне отдельного человека. Бессонов успевает увидеть её глазами людей в разной форме и по разные стороны фронта. Политические причины войны от этого никуда не исчезают, виновные не перестают быть виновными. Но холод, жажда, страх, боль от потери товарища и желание дожить до следующего утра от национальности не зависят.

А насчёт профессиональной деформации Бессонова — да. Она у него определённо есть.

Только я сознательно стараюсь не писать её отдельным диагнозом и не объяснять читателю словами: «вот теперь у героя психологическая травма». Мне интереснее показывать её через поведение.

Он входит в помещение — и почти автоматически замечает выходы.

Видит позицию — ищет запасную.

Получает задачу — думает не только о том, как её выполнить, но и о том, что произойдёт, если погибнет командир, оборвётся связь или перестанет существовать первоначальный план.

Иногда меняет маршрут не потому, что уже увидел опасность, а потому, что навык должен появиться раньше причины.

Это уже не просто военная профессия. Это способ смотреть на мир.

Но мне очень важно другое: опыт не сделал Бессонова бесчувственным.

Скорее наоборот.

После одного из рукопашных боёв у него начинают дрожать руки уже тогда, когда всё закончилось. Во время схватки они работали нормально — держали оружие, ломали захват, искали опору. А потом он не может нормально удержать сигарету.

Там есть короткий разговор:

— Это от страха?

— Оттого, что страх пришёл поздно.

И дальше, на слова: «Я не боялся там», ответ:

— Боялся. Просто был занят.

Наверное, именно так я и вижу Бессонова.

Профессионализм не означает отсутствие страха. Он означает способность некоторое время делать необходимое вместе со страхом.

А расплата приходит позже.

Недосыпом.

Дрожью после боя.

Усталостью, когда человек уже не чувствует вкуса еды.

Привычкой спать там, где удастся, и просыпаться от изменения звука.

Постоянным подсчётом воды, патронов, времени и людей.

И, пожалуй, самым тяжёлым — памятью о тех, кого пришлось оставить.

В Бресте у него появляется очень важная мысль: война каждый час требует выбирать, кого оставить, и каждый такой выбор остаётся внутри.

Вот это, на мой взгляд, действует на него сильнее ранений.

Причём с каждым новым человеком, каждой новой смертью и каждой новой войной этот груз не обнуляется. Опыт растёт — но вместе с ним растёт и то, что приходится нести.

Поэтому я бы даже немного поспорил с привычным образом «закалённого ветерана». Закалка не означает, что война перестала причинять боль. Иногда она означает только, что человек научился продолжать работу, пока боль ждёт своей очереди.

И, наверное, профессиональная деформация Бессонова сильнее всего проявляется в одном: даже когда вокруг на несколько минут становится спокойно, он уже думает, откуда придёт следующая беда и кто должен будет действовать, если его самого рядом не окажется.

Спасибо Вам за это наблюдение. Вы зацепили именно тот слой героя, который мне хотелось показывать поступками, а не объяснять ему и читателю отдельным психологическим заключением.

Андрей, хороший вопрос. И, пожалуй, здесь стоит немного разделить две вещи — зачем Рудаков ищет «музыкантов» и зачем вообще когда-то понадобилась «Партитура».

Начну с первого.

Рудакову не ставили задачу снова собрать «Оркестр», пересчитать людей и доложить, кого не хватает. Его первоначальная задача сформулирована значительно суше: установить, что произошло с группой в марте 2000 года.

Потому что к 2026 году это уже совсем не вопрос для историков.

Во время совершенно секретного государственного проекта исчезли двенадцать военнослужащих. Тел нет. Следов обычного боя нет. Значительная часть документов позднее уничтожена. А спустя годы начинают обнаруживаться подлинные архивные следы, указывающие на то, что эксперимент, который считался потерянным вместе с группой, возможно, действительно сработал.

То есть государство ищет уже не столько двенадцать человек.

Оно пытается понять, что именно было создано собственными руками и закончилось ли это вместе с исчезновением группы.

Поэтому архив для Рудакова — не цель. Архив становится местом происшествия.

А теперь про Ежова.

Здесь Вы совершенно справедливо зацепились за момент: зачем государству на рубеже веков понадобилось заниматься 1936 годом, когда проблем в настоящем более чем достаточно?

Но есть одна существенная деталь, которая постепенно будет становиться понятнее.

«Партитура» не появилась в 2000 году как внезапная идея: «давайте исправим историю».

Проект имеет значительно более длинную предысторию. И начинался он вообще не как операция по изменению прошлого.

Кроме того, Ежов не являлся единственной целью. В первом томе прямо сказано, что у группы находились три фамилии, а Ежов стоял первым как приоритетная цель.

Логика создателей проекта была примерно такой: если воздействовать на определённые узловые фигуры достаточно рано, можно попытаться изменить развитие системы до того момента, когда она приобретёт собственную инерцию и отдельное устранение человека уже ничего не изменит.

Насколько эта идея разумна — другой вопрос.

И очень важно, что сам Бессонов ещё до перехода задаёт его тем, кто отправляет группу:

кто гарантирует, что после вмешательства история станет лучше?

Ему отвечают: никто.

Поэтому роман и не предлагает читателю принять создателей «Партитуры» за людей, которые обязательно знали правильный ответ.

Они приняли решение.

Бессонов должен был его выполнить.

А вот было ли само решение правильным, на каком основании оно вообще возникло и почему достаточно серьёзные люди решили рискнуть не только двенадцатью офицерами, но и историей целой страны — это уже часть общей загадки цикла.

И здесь я пока сознательно остановлюсь.

Могу только сказать без спойлеров: «Партитура» значительно старше и сложнее, чем кажется из первых глав. И Ежов — далеко не весь ответ на вопрос, зачем она существовала.

Поэтому фраза про «атаман узнает, кого не хватает, эскадрон пополнят» мне понравилась.

Но Рудаков сейчас занимается ровно противоположным: он постепенно понимает, что главный вопрос уже не «кого не хватает?», а «что на самом деле произошло и почему?»

Спасибо за вопрос. Вы зацепились именно за ту нитку, за которую и стоит тянуть дальше.

Олля, спасибо Вам за этот комментарий. Вы, пожалуй, задали самый неудобный и один из самых важных вопросов к этой главе.

И я не хочу отвечать на него простой фразой: «у него не было другого выхода». Другие варианты были. В том числе — сдача.

Здесь, правда, есть важная деталь. Пандель в этот момент уже не командует нормальным цельным подразделением. Вокруг него собраны остатки нескольких частей — связисты, артиллеристы, парашютисты, панцергренадеры, танкисты без машин. За их позицией через коридор продолжают идти раненые, люди без оружия, машины и отдельные группы, пытающиеся выйти из окружения.

Поэтому, если бы Пандель приказал своим людям сложить оружие в начале боя, он не «сдал бы армию и закончил для неё войну». Он мог сдать только тех, кто находился непосредственно рядом с ним. А дорогу в этот момент заняли бы канадцы, пока по ней ещё шли раненые и разрозненные колонны.

Именно поэтому Бессонов остаётся там не ради Гитлера, не ради СС и даже не ради Германии. Более того, всё происходящее вокруг него вызывает у него отвращение. Он видит перед собой восемнадцатилетних мальчишек, которых государство успело снабдить формой, оружием и врагом, но не успело дать им прожить собственную жизнь.

И канадцев он тоже не считает «плохими». Когда после боя остаются раненые канадские солдаты, он приказывает оказывать им помощь вместе с немецкими. На вопрос: «Их тоже?» отвечает очень просто: «Он больше не воюет».

Но Вы совершенно правы в другом.

Отражая атаки, он убивает канадцев. Таких же людей, которые эту войну не начинали. И если смотреть на происходящее с высоты истории, возникает именно Ваш вопрос: спасая сегодня несколько сотен или тысяч немецких солдат, не позволяет ли он некоторым из них завтра убить ещё кого-нибудь?

У меня нет желания давать на это красивый и удобный ответ.

Потому что тогда пришлось бы превратить человеческую жизнь в арифметику.

Этот спасённый солдат завтра может убить человека. Может попасть в плен. Может вынести раненого. Может дожить до конца войны и вернуться к детям. Мы этого не знаем.

А Пандель видит перед собой не будущую статистику. Он видит конкретного раненого на грузовике. Восемнадцатилетнего Куната. Бабуке. Санитара. Людей, которые смотрят на него и верят, что командир не бросит их.

И он выбирает ответственность перед теми, кто находится рядом с ним сейчас.

Делает ли это его решение абсолютно правильным?

Я бы не хотел утверждать этого.

Более того, Вы заметили особенно важный момент: когда последняя колонна проходит и дорога пустеет, он сам понимает — задача выполнена, теперь можно уходить. С этого момента возможен уже и другой выбор. В том числе плен.

Но он не сдаётся.

И вот здесь для меня заканчивается тактика и начинается человек.

Возможно, он уже слишком глубоко вошёл в ответственность командира. Возможно, после Куната, после погибших, после обещания «уйти последним» он просто не способен в одну секунду превратиться из человека, прикрывающего других, в человека, спасающего самого себя.

Это не обязательно правильный выбор.

Это его выбор.

И именно поэтому глава называется «Им было восемнадцать», а не «Они выполнили приказ».

Мне хотелось написать её не о том, почему немецкая армия должна была продолжать сопротивление. Наоборот — о том, что война создаёт страшную ситуацию, в которой хорошие качества человека — верность, мужество, ответственность за товарища — начинают работать внутри чудовищной системы и заставляют хороших людей убивать других хороших людей.

Поэтому мне очень близка Ваша формулировка: войну начинают не те, кто потом лежит в траншее.

А расплачиваются за неё именно они.

Спасибо Вам за этот вопрос. Если после главы возникает такой спор, значит, Вы увидели в ней именно то, о чём мне хотелось говорить: на войне иногда нет выбора между добром и злом. Есть несколько решений, после каждого из которых кто-то не вернётся домой.

Да, на поверхности его ближайшая задача именно такая: попасть в бой, который уже почти проигран, понять его устройство и сохранить столько своих, сколько ещё возможно.

Но остаётся другой вопрос: для этого ли Бессонова первоначально отправили в прошлое — или спасение людей стало его собственным выбором после того, как прежняя задача потеряла для него смысл? Этого пока не знают ни Рудаков, ни сам Бессонов.

И я не хочу отвечать раньше, чем это сделает роман.

Игорь, спасибо. «Злая книга» — неожиданно точное определение.

Мне важно, чтобы злой была не авторская интонация по отношению к людям, а сама война. В ней даже правильное решение не отменяет цены, победа не возвращает погибших, а выполненная задача не всегда позволяет человеку считать себя правым.

Если это ощущается при чтении, значит, книга говорит именно так, как я хотел.

Андрей, спасибо за вдумчивый комментарий. Версию с каской я обязательно перепроверю. В подобных фронтовых деталях нередко смешиваются официальный порядок, практика отдельных частей и позднейшие рассказы, поэтому не хочу выдавать одну версию за общее правило без документального подтверждения.

Что останется от самого Бессонова — один из главных вопросов всего цикла. Память о прожитом он сохраняет, но ни одна смерть не проходит для него бесследно. Сколько в нём останется прежнего человека после десятков чужих тел, чужих страхов и собственных смертей, роман будет выяснять постепенно.

А вот про письма вы заметили действительно важный пробел. Чаще всего Бессонов получает всего несколько часов или дней. Написать от собственного имени он не может, а письмо от имени носителя означает вторжение уже не только в его тело, но и в его личную жизнь — в отношения с женой, матерью, детьми. Эту границу нужно показать в самом произведении, а не объяснять задним числом в комментариях. Замечание принимаю.

«Память народа» в романе — не автор готовых и безошибочных списков, а окно в архив. За ним находятся журналы боевых действий, донесения, наградные листы, списки потерь, медицинские и погребальные документы, показания выживших и послевоенные уточнения. Составитель мог погибнуть позднее, но уже переданный документ продолжал свой путь через штаб и архив. Другие сведения восстанавливали после войны. Поэтому документы нередко противоречат друг другу — и именно эти разрывы приходится преодолевать Рудакову.

Елена, большое спасибо за добрые слова и внимание к циклу! Очень рад, что случайная встреча с книгой привела Вас к чтению продолжения.

В настоящее время цикл запланирован в четырёх томах. После второго тома «Последний берег» последует третий — «Афганские горы», а завершит историю четвёртый том — «Гражданская война». Впереди у Бессонова ещё долгий и непростой путь.

Спасибо, что читаете!

Сделал, спасибо!

На скриншотах, насколько я понимаю, показан не полноценный диалог с ChatGPT, а краткий ИИ-обзор Google, построенный на двух предельно коротких поисковых запросах. И второй ответ действительно выглядит тревожно: система не получила никакого контекста, но самостоятельно достроила его на основе устойчивого этнического стереотипа. Именно поэтому ответы ИИ нельзя принимать как готовую истину и тем более нельзя снимать с человека ответственность за их проверку.

Однако я бы не стал по подобным примерам оценивать возможности искусственного интеллекта в серьёзной творческой работе.

Я работаю с GPT практически с момента его появления, имея в виду прежде всего платную версию и продолжительную ежедневную работу. И могу ответственно сказать: если человек рассчитывает открыть Copilot или бесплатную версию ChatGPT, задать один общий вопрос и сразу получить глубокий профессиональный анализ романа, точные литературные рекомендации или полноценное продолжение книги, результат, скорее всего, его разочарует.

Разница между бесплатным и платным доступом имеет значение, но сама по себе подписка ничего не гарантирует. Даже самая сильная модель не превращается автоматически в литературного редактора, соавтора или специалиста по вашему художественному миру.

Для серьёзной работы необходимо постепенно выстроить целую систему взаимодействия: передать канон произведения, характеристики героев, хронологию, правила мира, особенности авторского стиля, композиционные задачи, нравственные границы, уже принятые решения и то, что категорически нельзя менять. Затем приходится постоянно исправлять ошибки, объяснять, почему определённая сцена не работает, где герой поступает не в соответствии со своим характером, почему красивое решение может оказаться психологически ложным.

Я называю это обучением, хотя не имею в виду техническое переобучение базовой нейросети. Речь идёт о формировании общего рабочего языка, накоплении контекста, правил, примеров и взаимопонимания. Искусственный интеллект постепенно лучше понимает мои требования, а я учусь точнее ставить задачи, замечать его слабые места и не позволять ему подменять человеческую правду эффектными формулировками.

Мы с моим ИИ-партнёром работаем таким образом ежедневно уже третий год. Это огромное количество разговоров, исправлений, споров, возвращений к написанному и совместных размышлений. Иногда такое общение действительно напоминает разговор с самим собой — только собеседник способен быстро обработать большой объём текста, сопоставить версии и предложить десятки вариантов.

Но существует принципиальная граница. GPT не чувствует боль, страх, любовь, вину или ответственность. Он способен убедительно моделировать их словесное выражение, но сам не платит цену ни за одно принятое решение. Поэтому именно человек должен постоянно возвращать его к главному: чего стоит герою победа, чем он жертвует, кого ранит его поступок и какие последствия будет иметь каждый выбор.

Искусственный интеллект может быть необыкновенно талантливым инструментом. Но мыслить в рамках вашей нравственной и художественной системы он начнёт только тогда, когда вы сами эту систему создадите, объясните и будете последовательно защищать.

Поэтому ИИ не заменяет писателя. Он усиливает того писателя, который уже знает, что хочет сказать, готов учить своего помощника и остаётся единственным человеком, несущим ответственность за конечный текст.

Евгений, рецензию на «Ат нубки до ТАПки!!!» я снова разделил на две части. Произведение оказалось большим, насыщенным событиями, игровой механикой и персонажами, поэтому в одном тексте полноценный разбор получился бы слишком объёмным и неудобным для чтения.

В первой части я рассматриваю замысел, жанр, композицию, сюжетную логику и игровые механики. Во второй — Алину и Блэйзи, второстепенных персонажей, юмор, стиль, сильные стороны произведения и практические рекомендации.

Перед публикацией я ещё раз внимательно сверил основные выводы с текстом. Рецензия получилась более глубокой и подробной — хотелось не просто высказать впечатление, а действительно показать, как работает произведение и где находится его дальнейший потенциал.

Спасибо за интерес! На данном этапе я беру произведения на рецензию совершенно бесплатно.

Единственное условие — готовность автора к честному и подробному разбору. Я стараюсь не просто оценить книгу, а внимательно рассмотреть её замысел, сюжет, персонажей, стиль, логику, сильные стороны и моменты, которые, на мой взгляд, можно улучшить.

Для этого автору действительно нужны определённая смелость и решимость — позволить себе увидеть собственное произведение глазами другого человека. При этом моя цель не критика ради критики, а уважительный, аргументированный и практически полезный взгляд со стороны.

Если вас устраивает такой подход, буду рад познакомиться с вашим произведением.

Спасибо за добрые слова!

Пожалуйста, предоставьте мне доступ, чтобы я мог скачать ваше произведение: Ат нубки до ТАПки!!! - Ушкин Е. - читать книгу в онлайн-библиотеке / Опубликовано: 4 ноя. 2025 в 14:07. 

После того как я скачаю произведение, можете оставить мне доступ только для чтения.

Вы правы: в сцене с Иссеем Кимоном я неверно определил эмоциональную тональность эпизода. Необычный способ победы и общий юмористический регистр произведения привели меня к ошибочному выводу, что эта сцена также имеет комедийную функцию. Однако при более внимательном рассмотрении её смысл действительно иной: по своей сути эпизод носит трагический и ритуальный характер.

Точнее было бы сформулировать так: «Победа через поцелуй и передачу яда дыханием — сильное и неожиданное решение. Оно завершает поединок не грубой силой, а точным использованием заранее введённой способности и придаёт финалу встречи с Иссеем Кимоном особую трагическую и ритуальную выразительность».

Благодарю Вас за уточнение.

Здравствуйте! Подготовил подробную рецензию на «Ленивый отряд». Из-за ограничения Author.Today в 50 000 знаков пришлось разделить её на две части. Обе части уже опубликованы: в первой рассматриваются сюжет и логика происходящего, во второй — восприятие книги, персонажи, стиль и практические рекомендации. Надеюсь, разбор окажется для Вас полезным.

И Вам спасибо, Мария! Очень рад нашему знакомству и дружбе