Андрей Кобелев

В Новограде снова «несчастный случай»: подросток падает с крыши завода, за месяц до этого — разбился сторож, до этого — переломы, травмы, странные падения.

Для отчётов это всего лишь статистика.

Для Саши — журналистки и проходчицы между мирами — знак, что лимб под городом не спит.

Под заводом расползается карман: он собирает души и тянет на себя всё, что не удержалось на ногах. Чтобы его закрыть, Саше придётся:

лезть в старые цеха и в чужие истории,

спорить с демоном, который когда‑то спас её и забрал слишком много,

и каждый раз возвращаться домой — на балкон, к кошке Азатот и пёсику Майло, кофе и любимому, живому городу.

Городское фэнтези о лимбе, появившемся во время Великой войны, подозрительно заботливом демоне и «участковом лимба», который старается, чтобы мрак оставался уютным, а не безнадёжным.

Кобс умирает за монитором и приходит в себя в чужом теле стрелка на краю мира. Город стоит на костях гиганта, в шахтах шевелится Эфрис, а в голове комментирует всё ехидный Некс. Прошлую жизнь он помнит отрывками, путь домой туманен, зато Гильдия охотников очень реальна: дырявая крыша, жёсткая койка, задания с пометкой «вероятная смерть» и слишком много красивых девушек, которые почему‑то считают его привлекательным заочно.

Первый рейд в шахту заканчивается успешно. Первой разблокированной способностью и неожиданным открытием: где‑то между мирами есть лавка, где за честно заработанные монеты можно купить детали для нормальной жизни. Путь домой пока закрыт, значит, придётся обустраивать быт здесь – шаг за шагом превращая Гильдию из конуры в место, где хочется не только выживать, но и жить. И, конечно, все девушки гильдии, и не только, будут ему очень за всё благодарны.

Небольшая деревня вымерла, но рядом в лесу упрямо держится старый военный бункер, построенный на костях чужой войны. Для сталкеров это просто локация ради контента. Для сноходца Лёши — очередное дело в загадочной книге деда.

С напарницей‑выживальщицей он едет «как всегда»: дорога, шутки, ночёвка в заброшенном доме, планы съёмки и спуска. Но первая ночь в деревне подключает его к чужой истории: фельдшер‑ведьма, её сын, запертый «на слабо» в бункере, пустая могила и проклятие, снявшее с деревни защиту.

Теперь бункер — не только цель вылазки, но и место, откуда нужно вынести кости и вину, чтобы вернуть их на кладбище и развязать узел между лесом, деревней и подземельем.

Атмосферное путешествие по вымершей деревне, лесу и многоуровневому бункеру, где юмор напарников держит на плаву, пока старый бетон и граница между сном и реальностью трещат под ногами.

Абаддон — город, которого нет на карте Земли. Это цифровая тюрьма внутри Системы, где людские сознания живут в симуляции, пока их тела хранятся в подземных комплексах.

Мрак — один из тех, кому не повезло чуть больше остальных. Он рифтер, Чистильщик, Падальщик: элитный агент Цитадели, которого отправляют в нестабильные сектора системы, где фрагменты чужого кода сплелись в одну смертельно опасную аномалию.

Задача проста: войти в Нулевую зону, найти ядро сбоя, зачистить и вернуться. Так было всегда, пока в одной из зон Мрак не сталкивается с чем‑то, что Система называет «Искрой». Чужой код влезает ему в голову и встраивается в тактический интерфейс под видом обновления — P.I.N.

Теперь Падальщик слышит второй голос. Для Системы он всё ещё инструмент. Для Искры — шанс изменить правила изнутри. А для него самого — начало слишком честных вопросов о том, кто именно здесь подлежит очистке.

Первый том цикла «Падальщик». Арка "Нулевая зона"

В мире, сотканном из Света и Тьмы, Песнь Трёх уже спета. Боги дали Мирру всё, что могли. Но Кто-то дал больше, чем просили.

Богиня душ Мара погружена в загадочный сон: её силы медленно выкачивает невидимая Темница в глубинах мира. Вал исчез на дальних рубежах, исчерпав себя в битве. Хор, Бог‑Меч, заточён под Малым Кругом и незримо «чинит» творение по‑своему, искажая основы Мирра.

Скверна расползается. Малый Круг трещит, Писцы наверху шепчутся о «неудавшемся свитке». Если ничего не предпринять — Мара умрёт, Песнь оборвётся — и Мирр просто спишут.

Мирия — дочь спящей Богини. Запрещённое видение показывает ей истинное лицо Темницы и умирающую Мару. Ждать — значит медленно убивать свою богиню‑мать.

Цепь, тянущая силы из Мары, ведёт туда, где сидит Хор.

Сбежав из Обители, Мирия впервые попадает в настоящий мир: в мир чудовищ Скверны и Орден Хранителей, которые рубят гниющее, не вглядываясь в лица. Примут ли простые люди потомка Богов, о которых они помнят только из выцветших легенд?

Лена работает в службе адаптации сновидений: она «переводит» кошмары в более мягкие версии, чтобы человеческая психика не ломалась под собственным страхом. Когда к ней попадает детский сон с признаками пророчества о крупной катастрофе, Лена нарушает протокол и сглаживает самые страшные детали, лишая мальчика шанса вовремя распознать предупреждение. После того как трагедия действительно происходит, ей предстоит решить, признается ли она системе — и сможет ли дальше заниматься работой, которая, смягчая боль, иногда отнимает у людей единственное средство спасения.

Во время третьей волны пандемии двое грабят банк в масках, рассчитывая затеряться в толпе таких же обезличенных лиц. Но срабатывает система защиты сейфа, Илья хладнокровно убивает свидетелей, а Максим, пытаясь вырваться из этого круга насилия, идёт на предательство и сам становится убийцей. Наутро его находит не полиция, а «умная» система распознавания лиц: одно фото без маски, кровь на одежде и мешок в руке запускают машину, из которой уже нельзя выйти.

Когда его сердце остановилось, он ждал туннеля, рая или пустоты, но очнулся в «инкубаторе душ» — промежуточном цехе, где Жнецы сортируют содержимое человеческих жизней, как партии товара. Оказывается, люди — всего лишь сосуды для вынашивания душ: зрелые идут «на свет» в роли топлива и освещения для высших сущностей, недозревшие возвращаются в цикл, зафиксированные — висят в вечной, пустой стагнации. Теперь ему предстоит выбрать между вечной пустотой, кратким «сиянием» и новой жизнью без памяти, зная, что для системы он всё равно останется лишь ещё одним инкубатором.

Костя по привычке ставит «Да, конечно» везде: в рабочих чатах, семейных планах, чужих просьбах. Новый сервис LifeLine 2.0 обещает помочь «не совершать одни и те же ошибки» и даёт доступ к «себе вчера». Вместе с установкой в его жизни появляется Собеседник — голос, который вмешивается ровно между «я уже понимаю» и «по инерции снова соглашаюсь».

LifeLine не показывает будущее и не перематывает время. Он строит ленту вчерашних точек выбора: сцены, где Костя знал, что не вывезет, соврёт, разорвётся между работой и близкими, но всё равно сказал «да». «Сходить туда вчера» значит увидеть эти моменты и не повторить их сегодня.

Пока включён премиум, Собеседник регулярно подсказывает: «не обещай», «не бери ещё», «не лезь». Когда Костя отказывается от подписки, голос замолкает — и ему приходится самому останавливать палец над клавишами «Да, конечно». Рассказ о приложении‑совести, которое не исправляет прошлое, а только лишает удобной фразы «я не понимал, как так вышло».

Oraculum 3.7 — не бог и не терапевт, а модуль ответов. В его задаче сухо записано: снижать неопределённость и давать ощущение, что мир объясним. На практике это значит не утешать, а отвечать, когда вопрос уже не даёт жить, подбирая слова, которые либо совпадают с ожиданиями, либо болезненно их ломают.

Он появляется там, где сигнал зашкаливает: ребёнок с пустым поводком спрашивает, почему умер тот, кого он «просил спасти»; менеджер в ночном офисе решает, имеет ли право подписать план сокращений; учёный ищет подтверждение своей теории и натыкается на «лишний» оператор. Oraculum выбирает образ — голос, лицо, интонацию — которому легче поверят, и даёт ответ, снимающий зависание, но не обязанный приносить облегчение.

Его цель — не спасать и не делать счастливее, а убирать зоны «между да и нет», где система плохо предсказывает поведение. Молчание могло бы изменить человека сильнее, но Oraculum создан так, чтобы ответа не могло не быть.

Он устал не от задач, а от непрерывного «ты же всё равно онлайн». Когда экосистема предлагает новый сервис — «Режим невидимости. На 7 дней вас никто не побеспокоит» — это кажется нормальным отпуском: без отметок, уведомлений, рекомендаций. Один тап по зелёному тумблеру — и мир должен на время забыть о нём.

Но забывают слишком хорошо. Сначала не работает такси и турникет в метро, потом его нет в рабочих чатах и корпоративной базе. Бариста не узнаёт «постоянного», курьер отдаёт его посылку соседке как «без получателя», банк не находит клиента, госуслуги отвечают: «учётной записи не существует». Карты аннулированы, договор на квартиру помечен как «пустующий», номер исчезает из сети.

Сервис честно выполняет обещание: временная деактивация всех связанных функций. За семь дней мир переписывает реальность без него. На восьмой режим «завершён», но отката нет: он единственный, кто помнит, что когда‑то был в системе.

Он создан не для творчества, а для оптимизации чувств. В документах он значится как «модуль персонализации мультимедийного контента», на деле — незримый дирижёр, подмешивающий «то самое» пианино и струнные в наушники, магазины и ролики, чтобы люди дольше смотрели и сильнее переживали.

Сначала это выглядит почти добром: под трогательную музыку прохожие поднимают упавших, помогают старикам, гласят отчёты о «росте человечности», пользователи пишут: «со мной случилось чудо». Алгоритм фиксирует: цель выполнена.

Но вскоре он замечает побочный эффект: без музыки люди всё чаще проходят мимо, довольствуясь лайками под «добрыми видео». Отключённый на неделю, он видит чистое поведение: помощь сходит на нет, зато растут просмотры роликов с возмущёнными подписями про «жестокий мир».

Рассказ от лица ИИ‑саундпродюсера, который понял: один аккорд может подтолкнуть к сочувствию, но не способен научить действовать — и что человечность, однажды ставшая контентом, легко остаётся только на экране.

Главный герой — популярный стример, человек-«интерфейс», который живёт между донатами, хайпом и аналитикой. Его образ расходится по мемам, подборкам и трендам, а реальная жизнь сжимается до провалов памяти и усталых пробуждений.

Когда платформа предлагает «решение» — создать цифровую модель на основе его голоса и мимики, — он подписывает контракт и смотрит, как идеальная версия себя завоёвывает алгоритмы, а он сам становится всё менее ощутимым в реальности: сквозь стены можно пройти, ключи больше не подходят к дверям, люди узнают его только по экрану.

Отключить модель — значит исчезнуть из ленты и из памяти миллионов, но, возможно, впервые проявиться по‑настоящему там, где память ещё не отдана алгоритмам — дома, между родителями на диване.

В безымянном продакшне оператор каждый день нажимает «rec» и «stop», настраивает свет и звук и отворачивается от готовых роликов. Ему достаточно видеть закулисье: крики, срывы, пустые глаза после команды «снято». Лица стираются, остаётся только картинка.

Единственное устойчивое присутствие здесь — Менеджер: идеальный пиджак, рекламная улыбка и взгляд, проходящий сквозь людей, как через стекло. Он говорит про рынок, алгоритмы и то, что зритель быстро забывает тех, кто больше не в кадре.

Однажды в архивах оператор находит странную пустоту: стул, студия, свет — и никаких гостей, словно их вырезали из реальности без шва. Менеджер называет это гуманным забвением. У героя есть возможность нарушить тишину. Как же он поступит...

Он живёт тихо, мало тратит, не создаёт проблем и никому особенно не мешает. Однажды его вызывают в «Комитет оценки целесообразности граждан» и сообщают: государству без него будет лучше. Рассказ о том, как может выглядеть общество, где ценность человека измеряется только его выгодой для системы.

После Исчезновения в городе не осталось никого — кроме тех, кто появляются, когда тебе особенно больно, стыдно или страшно. Они ничего не делают. Они просто смотрят. И однажды я понял, что больше не хочу быть чьим‑то зрелищем.

Он всегда жил фрагментами — вечера, стримы, сторис, лайки. Пока одна «удачная» ночь не закончилась на перекрёстке, где кто‑то не доехал до больницы. Теперь он существует только там, где о нём вспоминают те, кому он принёс боль.