Anna Bogodukhova

Вайолка слушает его в молчании. А что ей сказать? Каждую весну так. Заканчиваются запасы, и первый весенний месяц в Поселении всегда самый голодный. Выделять от хранилища Поселения больше нечего, и надо перетерпеть. Не первый год Наместник к ней с тем подходит, а мнётся каждый раз как в первый. Стыдно ему, что от старухи и мальчонки отнимает, но у него свой расчёт.

Ужас – это мягкое, нежное слово, и оно не имеет ничего общего с тем состоянием, когда сердце рвётся из груди, когда пережимает от боли в желудке и что-то ещё мутится, чернеет перед глазами, мешает видеть полностью – одни змеи перед нею и жёлтые глаза – их глаза и глаза Туриль. Где чьи? Одинаково змеиные. Одинаково противно.

В череде всех убивающих, путающих, сводящих с ума духов этот был до обидного жалким и неказистым. Ну и какой вред мог он нанести? Плохо написать портрет?

-Бред! – возмутился Ламарк, - среди всех древних родов, да не в обиду вам, друзья, Монтгомери самые честные. Они честно говорят, что торгуют со всеми и плевать хотели на трон, власть – их волнуют деньги.

– Мы знаем про ваши беды! – сразу объяснил Наместник, стукнув в дверь. Небольшая группа поддержки согласно загомонила.
Незнакомка отперла.
– Знаете? – поразилась она.

–Представь себе! Я не боялась лезть в драку с инопланетными тварями и в огонь, но здесь да, боюсь! За отклонение и малейший просчёт меня казнят! А тебя нет.
–Хочешь, чтобы и меня казнили? – уточнил Адриан.

«Врёшь!» – внутренний голос – первый враг. И я знаю, что сейчас он прав. Но что-то же я должна держать в своих мыслях? Что-то же я должна обещать высшим силам, неважно уже каким, за пощаду от этих странных касаний?

– Пара поколений и мы снова расцветём! – уверяли с синевы экранов всёзнающие и всёведающие политики.
– Лет двадцать! – махали руками критики всего и вся.
– Никогда! – спорили то слабеющие, то набирающие силу в опасные смутные годы служители последней веры.

–Почему к дождю? – он осёкся и даже огляделся на прильнувших к дороге любопытных.
–А у меня все приметы к дождю, – объяснил инспектор и протянул руку.

– Кха-а-ар! – затем рванула в небо, взбеленив вокруг себя крылами серое облако пыли. Девочка закашлялась. Птица её напугала. Или обругала. Кто этих птиц знает?

Толпа требовала «плохого» – слухов о любовных похождениях, болезнях знати и растратах казны, чудачествах богатых и могучих, а его работа была принята весьма прохладно.
Не стать из уличного поэта городским. Не заточиться в клетку, если прежде ты клетку эту рвал…

– Откуда…– шипит Сигер, и глаза его, чужие, отравленные совсем не нашей магией, сверкают опасно и страшно.
Откуда-откуда! От ершового супа! Сигер, ты идиот, если у тебя есть ещё какие-то сомнения.
Сигер и сам чует настрой. Он знает, что должен встать на защиту своих родных волн, но бесится: как же это некстати, как же это невовремя!
Ну? Сигер?
Он смотрит на меня, а я мрачна. Что он хочет прочесть в моём взгляде? Покаяние? Сигер, я пошла на то, чтобы одну из сокровищниц моего Царства разграбили, неужели ты думаешь, что я покаюсь?

–Если это от наших кредиторов, то лучше сожги в камине, – посоветовала я.
–У нас нет камина, я жгу на улице, у мусорного бака, – в тон мне ответила Габи.

Вампир, театрально ломая белые навсегда ледяные руки, вещал:
–Нет, я не могу! Я решительно не вынесу этого! Мне так плохо! Сегодня я даже думал о том, чтобы пойти в церковь и броситься в чан со святой водой!

-Так вот, - продолжал Жером, не нуждаясь в ответе соратника и друга, - тогда, когда Трибунал его оправдал, и когда толпа принесла его на руках в Конвент, когда он только взглянул в нашу сторону – я уже понял, куда дует ветер.
-И остался…- с неприятным холодком, не имеющим отношения к самому Жерому промолвил Барбару.
-И ты бы остался! – Жером не удивился такому ответу.

-Это…готовность жертвовать собою ради других! – когда-то принц Арем хотел быть рыцарем. Это было проще – так ему казалось.
-Многие люди умирают на войне, жертвуя собою ради других, - напомнила Вандея. – Это все люди славные, но, выходит, они имеют королевскую честь?

Ваша судьба на пороге крестов -
Всюду мука, никуда не деться…
И если ваш удел таков:
Научитесь не слушать сердце!
***
Мятежная душа моя пусть плачет.
Я сейчас еще покорюсь…
***
Я с тобой, как с отцом, прощаюсь,
Забудь нелюбимую дочь
***
Боги нам свели жестокий счет,
И я не знаю, как остаться.
***
Ну что ж, пусть танец ведет меня
По осколкам всех моих слез -
Я выдержу это, клянусь!.
***
Проходит ярость красок и звука,
Лишь пустота остается,
А я внутри - среди теней.
***
Вы были в блуждании,
Когда утверждали,
что божественности нет!
***
Я разлуки не снесу,
Твои объятия – словно тьма,
И воды подземные – реки смерти.
***
Земля, мы все твои дети,
И ты нам всем мать.
***
Я ненавижу себя за то,
Что я не боюсь.
***
Пепел на губах,
Дрожь в самом сердце,
Сказать…душа только прах!
И все выжжено без милосердства.

–Ну? – изображаю безразличие, прислоняюсь к камню стены, запоздало жалея платье. Ах, простите, память у меня хорошая только на гадости и на интриги!

–Ты эту падаль не жалей, – Пише давал последние наставления Савару, никак не желая оторваться от своей власти, – пить захочет – не давай. Пусть мучается, скотина! Без водички-то не так лихо!

Незаметно делать, не ожидая никаких наград за свои труды. Их и не будет. Никто не выдаёт медалей за то, что ты переживаешь чью-то болезнь как свою, что ты тащишь на себе и быт, и больного человека, и ещё две тысячи необходимостей.

– Вы хотите сказать, что враги трона и моря просто скрылись? – Бардо перехватывает вопрос. Он стоит рубежом, той самой волной, что отделяет любимого морского царя от его глупого прислужника. Бардо показывает всем своим видом готовность стоять подле Царя в любую минуту, до самого конца стоять.

"Дьявол, Петион, для чего
Эта явь по глазам?"
***
"Пусть парижский дьявол будет речист,
Я не принимаю тот дьявольский мир!"
***
Ни один страх по глазам
Не выдаст! Вот верное средство!
***
Парижский дьявол поможет тем,
Кто других оказался смелее!
***
Время кислого вина пришло
Для каждого из нас, для всех…
***
И без Марата они бы нашли,
Как гнать нас с нашей земли!
***
Дням славы предшествует кровь,
Кто тиран, а кто наш друг?
***
Вся слава – на костях смерти,
На не прожитых днях.
***
Посмотри на меня, Жером, я молю,
Я не трус! Я просто не хочу тлеть
***
Скажи, скажи, что запомнишь меня
И жалеть обо мне не смей...

-Вам надоела ваша голова! – щелкнула пальцами догадливая Советница над Добродетелью.
-Моя дорогая, - Мастер над Казной не сдержал улыбки, - ни в коем случае! Моя голова мне дорога.
-Тогда – зачем вы брали из казны? Покрывали недостачи, переписывали, подкладывали? – фыркнул из своего угла Советник по Дознанию.
-Неподкупный вы мой! – Мастер над Казной обратил к нему свое внимание, - вы известны своим аскетизмом, своей фанатичной преданностью и тем, что никогда не брали для себя ничего…вы не знаете, что это такое – иметь власть над золотом!

Три Коллегии задуманы как непоколебимая власть, как истинные служители порядка, но здесь ключевой момент именно в том, что они такими лишь задуманы.
Но служат в них люди, а люди не бывают совершенны

Они забывают легко много имен,
Они одинаковы: Робеспьер и Дантон…
***
Из пепла, из праха и слез идем.
И знамя нашей бедноты
С гордостью несем!
***
Я обличаю все пустое!
Я призываю ветер перемен!
***
Сердце догадкой не терзай,
Я сомнений не выношу…
***
Где твой бог? Где суд его?
Где голос в страшном шуме?
Молчит…тишина! Ничего,
Если и был он, то умер!
***
Одним стуком бьется народное сердце,
Бороться с нами не хватит вам сил...
***
Пока вы смотрите вперед,
Я слышу улицы Парижа…
***
Не знай боли народа,
Ущемленной свободы
И горькой чаши...
***
Они нас всех отравили враждой,
И в разделении – смерть!
***
Тревога на сердце легла,
Мне эту змею не прогнать...
***
Как поверить и понять,
Что мы сумеем остаться?!
***
Поверь, никто не посягнет на меня!
Есть вещи, что важнее смерти.
***
Наш век сошел с ума
Или это только мы?
***
Как хочется жить перед ликом смерти,
Как хочется дышать, говорить, спорить, петь!
***
Где ты, Гай, там я – Гайя, и я уже иду,
Сквозь боль, огонь в груди и тьму...

Так странно сходятся тени,
Взывая к резне и войне.
***
Кто полезет в Сармат?
Здесь уже много сгинуло душ
***
За наш голос, за несвободу,
За вечность в тёмном плаче.
***
Как больно людей отпускать,
Даже когда сердце уже не живёт…
***
Но сделал ли что-нибудь он,
Чтобы получить её признание?
***
Уходя, я тебе пожелаю
Самой страшной жизни за то,
Что ты бога терзаешь,
Творя колдовство
***
Память – неверное средство,
Но боль пощадит тебя,
Дав милосердство...
***
Победителей не судят,
И у победителей нет права на сердце.

Альбер обернулся в тот момент, когда от Ксантоса оставалась в самом оптимистичном раскладе половина тела. Да и то, количество плоти уменьшалось на глазах.

-Годится, - согласилась девочка, серьезно подумав. Как будто бы у нее был выбор! Если она не согласится со мной идти, я заклинанием лишу ее воли и велю следовать за мною шаг в шаг. Но я не настолько радикальна в методах, к тому же, ребенок и без того напуган, хоть и храбрится, так что надо быть милосерднее.

-Будет кровь…- выдыхает Неккер, понимая, что ничего ему не добиться.
-Это будет кровь предателей!