Anna Bogodukhova

Дознание и Служители Креста, вы обещали быть на одной стороне, вы обещали защищать Святой Город, но жажда власти травит вас…

Целители! Что могут сделать целители? Целители нужны тем, кого ещё можно исцелить. Что могут они сделать с усиливающейся головной болью, когда кажется саму голову сжимают раскалёнными щипцами и в глазах темнеет от боли?

Мертвые здесь живее живых... чувства, интриги, желание сменить Круг - всё это вечность, страшная вечность.

Город иначе живёт в темноте. Город объединяет много плохого в себе: грабителей, наёмников, воров и тех, кто охотно пользуется их услугами ради власти.

– Так и быть, – согласился Конрад, – только вас, господин наместник, я хоронить не собираюсь. Вы меня переживёте.

– Ну… может быть и переживу, если смысл будет, – Гануза усмехнулся

Призраков много, они повсюду, следуют за живыми, но обычно не докучают им. У живых есть помощь, есть друзья, психиатры, алкоголь...но кто поможет призракам?

– Ты просила найти способ, я его нашёл! – продолжил Волак. Он был твёрд в своём мироощущении, и я ему даже завидовала. – Теперь мы не банкроты. Мы, конечно, далеки от понятия финансовой стабильности, но во всяком случае, мы можем продолжать делать то, что делали прежде. Мы можем помогать людям.

– Мёртвым, – автоматически поправила я. – У живых слишком много помощи вокруг.

-мне рассказывали, и рассказывали, прошу заметить, весьма разумные люди со строгой репутацией, что в Индии, в одном поселении, есть девочка, которая не говорит на людском языке, а только шипит.

– Что же в том удивительного? – хохотнул Осборн. – Жил бы я в Индии…

Одна ночь в году слегка открывает будущее.

Сказка о чудесах.

Как демон желанье профсоюза выполнял...

Время - всемогущее время! искалеченное время, оно сходит с ума.
"– Знаешь, нас многие видели уже. В истории-то. Та же Жанна д`Арк. Она видела не ангела и слышала не бога. Это были мы, приграничники. Просто представь – ты живёшь где-нибудь в средние века, где правит власть церковь, а кое-где и инквизиция. И тут здрасьте – ниоткуда не возьмись ниоткуда не взялось. Свет, разлом и мы стоим чёрт знает в чём и молвим так ласково, брысь, мол, отсюда, не суйся! "

Грегор сам принимает бесценный свёрток из одеял, Уна упорствует, но он сильнее. Да и пора уже – ветер завывает, скоро грянет волчий час, и стемнеет. А в темноте провожать светлую душу – запрет, заплутает она, запутают её звёзды – это каждый знает.

– Держись, старик! – наместник силился улыбаться. Он навещал Конрада. И по делу навещал, сговариваясь о новых покойниках, которых следовало обрядить и подготовить, и так захаживал. Болезнь отступала от Алькалы.

Ты не знаешь, не знаешь пока,
Не ощущаешь яда туман,
Что приходит издалека…
Это он – Кукулькан.

– Мама, я же знаю дорогу! – но для Говинда всё иначе. Ему девять лет и он считает себя взрослым. Более того, он очень волнуется – впервые ему даётся настоящее поручение, поручение как взрослому! Неужели всё сорвётся?

Зубы сжимала Божена, крепилась – в сердце её и страх мешался с отчаянием, и было бы сказано слово крепкое, верное, но не от Иренки той же, что сама покоя в делах не знала и другим тосковать не давала, а от кого позначимее, может и отступила бы дева

Впрочем, сухопутных это не смутило, то ли они сами по себе равнодушные, то ли поняли чего о ней, а расспросами мучить не стали. Объяснили же коротко, что попала Алана в царствие Витольда, сына царя Гвидона, и здесь она дорогая гостья.

Йонуц раздражённо вздохнул. Ну вот опять! Наш край-наш край! Что за дикое упрямство? Эти люди всю жизнь верят в то, что мертвецы приходят из могил. И верили в это их предки. Но предкам извинительно, а людям нового времени нет.

– Конечно, – подтверждаю я. – А кто ещё? Иван Фёдорович Крузенштерн?
– Кто? – у людей нет чувства юмора после. Оно остаётся пережитком, который обычно отцепляется в первые же часы окоченения.
– Руководитель первой русской кругосветной экспедиции, – усмехаюсь, – но это уже неважно.

Утро коснулось оконца, пролезая осторожно, почти незаметно, ведь следовало же разобраться: с чего такая неприветливость и такое равнодушие? Скользнуло сероватой желтизной по шкафу, по столу, наконец, по руке молодой женщины, что прятала лицо в ладонях.

Жалеют Алану. А та молчит. Платье ей соткано изумрудно-синее, в цвет морской тишины, расшито мелкой белой жемчужной сеткой – в честь пены морской, памяти, что от предков идёт.
Идёт, плывет, а Алану оставит.

– Ешь, – посоветовал Азазель, заметив, что Вармо смотрит на него, не решаясь спросить. Это отвлекало от еды.
– Вам что, нравится эта еда? – Вармо был удивлён, – нам же… нам же не нужна пища.
– Не нужна, – согласился Азазель, – ни ты, ни я не помрём от голода, это верно. Но это невежливо – сидеть в кафе и не есть. И ещё… это просто вкусно.

Цепи. Холодные, тяжёлые. Они были давно на её руках и шее, правда проступили всей тяжестью лишь сейчас. Всё должно было так закончиться, и всё же – она не понимала за что так судьба обошлась с нею? Разве не была она всегда послушна и покорна? Разве не делала того, что умела лучше всего и того, что ей велели?

Крылья – живые, тяжёлые, чуть трепещущие… они полны жизни, они готовы понести весь вес его, готовы к движению и свободе.
Крылья?.. откуда же крыльям взяться?