Anna Bogodukhova

Но вот я умерла и всё, что мне осталось – это разочарование. Потому что смерть, которую я пережила, не была каким-то туннелем со светлой вспышкой (туннеля не было вовсе), не было тихим сном и даже болью это не было. Это было ничем. Самым обыденным и самым жутким ничем.

Но это был стук как бы вежливый. Тук-тук-тук. Три раза. Всего три раза, а я пыталась отползти от дверей в коридор, и никак не находила силы подняться. Ужас побеждал тело

Представьте, что вы вынуждены стоять на одном месте. Созерцать вам нечего. Вас видят немногие, и то – в основном дети, чьи души ещё чисты и чувствительны. И ваше единственное развлечение – это чужое окно. Но и то его закрывают.

– Я смотрю не на тебя, – Хэйди смеётся, ей весело, ей всегда весело, но эта веселье особенное – в нём нет ничего, кроме связанной в плотный непрожёвываемый узел тоски, усталости, привычного одиночества…
Аманда вздрагивает. Она ещё не понимает, но это ничего – Хэйди весело, и она хочет, чтобы Аманде тоже стало весело.
– Я смотрю тебе за спину, – объясняет Хэйди и указывает пальцем на меня.

Сказано было, как законом наречено, а толку? Тянется к окраине леса вся молодёжь. Друг дружку локтями пихают, посмеиваются, подшучивают – не страшно ничего юности, нет ещё страха, не ценится жизнь от того, что кажется ещё безумно долгой.

Тут Левиафан и хотел позабыть про свои обещания, про свои клятвы, про свою силу, но на деле он просто забыл умереть

-Вот… - Шале достает скрученный в узкую трубочку документ и, не глядя, передает его за спину. – Сегодня король собирается принять этот законопроект. Он хочет увеличить налог по всему королевству!

–Я только хотел засвидетельствовать вам своё почтение и попросить вас быть тише, – священник смотрел на неё спокойно, без страха, гнева и насмешки.

Для двоих, стоящих на балконе, этот закат означал совсем иное, чем для всех прочих людей и не совсем людей в этот вечер. Одному это означало гибель по меркам мирского, а другому – возрождение и путь к долгожданному триумфу.

– Как саранча жрёт урожай, так и здесь! – господин Гануза поморщился, перед его глазами стояло ещё обезображенное лицо… – Помнишь ли ты, Конрад, какое лето стояло семь лет назад?

Сказки запечатаны в наше сердце,
Хотите – смейтесь, хотите – верьте!
***
Мне опротивели тайны!
И все встречи, что будто случайны.
***
Боги! да за что мне такое?
Что тебе радости от портрета?
***
Ведите её, дороги!
Вам я дочь вверяю.
***
Сплетни, слухи, донос -
Причины смеха и причины слёз.
***
Я рисую то, что прекрасно,
Но обязано будет сгнить…
***
Боже, когда это пройдёт,
Какие оставит ответы?
***
Улыбки прекрасны, но я признаю,
Что больше горе в портрете люблю.
***
Минуты плетут ржавую сеть,
В душу вползает змеёй серебро.
На улицах Маары чую я смерть,
на улицах Маары вижу я зло…

–Держи своих кровососов в узде! – злится Доверенный Инквизитор, но злится он абстрактно. На ситуацию, не на Дракулу. Он знает – Дракула уже, вернее всего, покарал потерявшего бдительность вампирёнка. да и потом – убей Дракулу, кто будет после него?

Долг целителя – сказать правду. Даже ту, которая горька. Особенно ту, что горька

Зубы сжимала Божена, крепилась – в сердце её и страх мешался с отчаянием, и было бы сказано слово крепкое, верное, но не от Иренки той же, что сама покоя в делах не знала и другим тосковать не давала, а от кого позначимее, может и отступила бы дева

–Да! Величайшее счастье – свобода. Если ты имел шанс коснуться греховности, но ушёл от неё, выбрал чистоту души и нищенство – ты счастлив.

-Нас меньше. И мы гибнем. Их больше. Они живут. У них дети. У них семьи. У них дома. Они не мы. Они не могут все оставить, не могут бежать так, как бежим мы от наших домов, жен и детей. Мы оставляем на произвол судьбы все, что имеем, даже самих себя, но не оставляем Францию. Выживанию предпочитаем гибель… так может быть, с нами просто что-то не так? – Петион редко произносит пылкие речи в последние дни, но если произносит, они трогают за душу.

Буду кару закона просить,
Пока буду дышать и жить,
Помня, в чём мне велели сознаться...
***
Важна справедливость – она
Бессмертия встретит век.
***
Мера эта – предупреждение,
Хочешь наверх – готовься склониться
***
Песни не будет этой весной -
Птица в зиме умерла.
***
Только должен ты понять:
Берёт тот, кому позволили брать.
***
Я остаюсь тишиной,
Запечатываю сердце,
***
Любовь мира
Проходит мимо,
Издевается надо мной.
***
Я – самый великий подлец
Из тех, что служат благу людей
***
Вот так! Фанатик на словах,
А на деле – трус и тряпка!
***
Я гибель твою деяньем восславлю,
Сделаю всё по закону, как надо…

– К нам? – не поверил Дору.
– К вам, – подтвердил Абрахам, – не бойтесь, я знаю ваши тайны.
Заявление было смелым, и Дору даже на миг поверил Абрахаму, затем рассмеялся:
– Нет у нас тайн!

Испуг убедителен был у него,

Заикание подтверждает встречу…

Почему они все говорят: «ничего?»

Почему в испуге никто не замечен?

***

Какая насмешка, разочарование!

Лес не погиб, он лишь пред зимой засыпает.

Он живёт свою тихую жизнь, он живёт!

И зло не коснулось его…

«Притворяется что не заметил!» – догадалась Авера и ей стало одновременно тепло и холодно от этой мысли.

Знала Гудра: к старым да полубезумным уже не прислушаются, а всё ж поучала – болело сердце, оно хоть и старое, да осталось мало, а всё ж есть среди шрамов его живое мясо, болит – стучит покуда…

Сегодняшняя Змеиная Дева, эта очередная полубезумная несчастная, во многом была похожа на других. У неё было точно такое же отчаяние и точно такая же пустота как у её предшественниц, и, как у многих из них возможность перемещаться во тьме, а ещё – возможность ненадолго сменять хвост на ноги. Блаженство! Блаженство – идти по земле, по траве и полу, чувствовать тепло и холод босыми ногами, хоть недолго.
Если бы только не мучил голод!

–Зашейте мне сны! – у гостьи мягкие черты лица и тихий, напуганный ночными кошмарами голос. Да и сама она какая-то вся тихая, робкая, и такая тоненькая, что даже я, наверное, её смогу поднять безо всякой магии, по-людски.

Я снов бессоние зашью.
Всё серебро – тонкий шов,
Зреет лишь наше колдовство его.
Людские глаза не видят миров,
Где распласталось ничто…

–А в морду? – поинтересовалась я мрачно. – Я хоть и ведьма, но врезать могу и по-людски, даже с большим удовольствием! Хочешь?

Франческа, пожалуйста, отзовитесь мне! Вы мне нужны, мымра вы наша знающая, ведьма вы наша…
–Да вы охамели, деточка! – Франческа появляется в зеркальной глади, смотрит на меня насмешливо и устало

– Девочка, ты хочешь быть ведьмой? – спросил де Рэ тихо и его голос прозвучал так спокойно и так уверенно, что Каталина тотчас поверила ему во всём. Спокойствие, которого не было в её жизни, было теперь близко. И помощь. И ещё, быть может, магия, но сами слова и тон голоса были тоже магией, которая, как оказалось, не подчиняется даже магам и ведьмам.

– Вы могли бы рассказать мне. Знаете, словами… – я усмехаюсь. Горечь выпитого поднимается во мне, делает безрассудной.
– А ещё я мог бы сброситься со скалы, но не сделал этого! Магрит, ну в самом деле – ты бы мне поверила?
Ага, догнала бы и ещё три раза поверила.

Жалеют Алану. А та молчит. Платье ей соткано изумрудно-синее, в цвет морской тишины, расшито мелкой белой жемчужной сеткой – в честь пены морской, памяти, что от предков идёт.
Идёт, плывет, а Алану оставит.