Анастасия Рысь

Нха сидел на медицинской кушетке и со злостью таращился куда-то в пустоту перед собой. Его пальцы со сбитыми в кровь костяшками впились в мягкую черную обивку сидения, и, казалось, вот - вот продавят ее насквозь. Мокрое от слез лицо с прилипшими ко лбу и щекам волосами было абсолютно неподвижно. Лишь изредка Нха напряженно двигал челюстями и его глаза в эти моменты недобро сверкали, подтверждая всю темную природу размышлений донимавших его.

Далекие 12-ый, 13-ый, 14-ый года. Первые основательные попытки писать что-то большое и внушительное и между ними иногда выскакивающие, вот такие маленькие зарисовки. Я про себя называла их поэтической прозой, хотя вообще не уверена, что такой жанр существует. Попытка нарисовать словами ощущения, образы. Короткие предложения, обрывочные фразы. По сути – муть, но и в мути иногда можно увидеть лихо закрученные миражи ;)

Далекие 12-ый, 13-ый, 14-ый года. Первые основательные попытки писать что-то большое и внушительное и между ними иногда выскакивающие, вот такие маленькие зарисовки. Я про себя называла их поэтической прозой, хотя вообще не уверена, что такой жанр существует. Попытка нарисовать словами ощущения, образы. Короткие предложения, обрывочные фразы. По сути – муть, но и в мути иногда можно увидеть лихо закрученные миражи ;)

Мутный и холодный рассвет. Неохотно начинаю двигаться в гравитационном поле, зависший посреди комнаты. На всякий случай над расстеленной постелью чтобы в случае форсмажора свалится в нее и как ни в чем не бывало закутаться в этих человечьих тряпках. Чешуя под маскировочной кожей так и шевелится. Не смогу выразить ни на одном из 126 языков и наречий, которые я знаю. Как мне хочется снять эту кожуру, нырнуть в парную пенящуюся воду и сидеть в ней до скончания всех циклов и регламентных периодов.

Адреналин ударил в голову, как чугунный набат. Подгоняемый каким-то неведомым глубинным порывом, ассимилятор выпрыгнул из угла, как чёртик из табакерки, наскочил на наемника и с размаху вонзил ланцет ему в грудь. Боевой хийл, надо отдать ему должное, - среагировал молниеносно, вовремя отпрянув в сторону. Не сделай он этого – ланцет вошел бы ему не в грудь, а в горло. Рванувшись было к двери, ассимилятор вскрикнул. Наемник, нагнав его, схватил эскулапа за плечи. У хийла потемнело в глазах. Словно стальные тиски – пальцы помощника сжались на живой плоти, и ассимилятору на секунды показалось, что ему оторвали руки. Задыхаясь, он от боли выронил ланцет, сознание мигнуло и пропало, увлекая своего хозяина в бездонную черную воронку небытия.

Хийл стоял у тяжелых каменных дверей и напряженно выжидал. Царившее кругом безмолвие – глухое и обволакивающее словно усыпляло. Лишь звуки капель, редко падающих с высоких сводов, нарушали его. Тихий гул работающих двигателей исполинского корабля, практически не слышный, - сливался с ритуальными завываниями чёрных жрецов. Они, словно однотонная угрюмая песня доносились из разных концов закрученных коридоров, которые вели в центр этой специальной, особо защищенной палубы.