За годы моих наблюдений за этим паллиативным эдемом я не раз убеждался, до чего смехотворен сам конструкт человеческой свободы. В чертогах здешнего рассудка она звучит не иначе как паразитический дефект сбоящего ума. На моих глазах любое проявление гуманизма тамошняя публика мигом низводит до ранга позорной немощи, в то время как судорогу агонии возводит в венец сакрального благочестия. Я ведаю наперед: всякий импульс, вынесенный мещанином на торжище плотских вожделений, подлежит здесь неукоснительному погашению векселями истязаний. И не имеет значения, черпается ли сия плата из собственных терзаемых жил или из перфорированной рассечениями плоти ближнего. Более того, в этой обители тлена я ежедневно лицезрею и наиболее тлетворный из пороков — изысканное изнывание скота по тяжелой ладони и сыромятной плети персонального истязателя.