Дмитрий Усачёв

Я умер в шестьдесят три, зная наизусть чужую историю — все её тупики, всех, кто победил, и какой ценой.

Очнулся семнадцатилетним, на площади, где через минуту казнят моего брата.

Здесь сила течёт по Жилам, и обладает ею лишь тот, у кого в руку въелся знак — тёмный, как застарелый ожог. Все прочие — Пустые. Топливо.

Меня не казнят. Со мной поступят иначе: назначат сто сорок часов в год, и с каждого я вернусь живым, здоровым и не помнящим полдня. Тридцать четыре года по кускам, и ни один кусок не называется увечьем.

Я знаю одно, чего здесь не знает никто: так бывает не всегда. Где-то это уже ломали. Как — не помню: я историк, а не инженер.

При мне чужая память, дедов шифр, которого я не умею читать, и хороший почерк.

Брат пошёл с бомбой. Я пойду с бумагой. Посмотрим, кто кого.

Плужин погиб, пытаясь вернуться к последним трём знакам. Илья Никитич прибывает в Кронь с шестью рублями сорока копейками, дедовым шифром и умением писать прошения. В городе людей заранее считают для казённого вывода; Илья хочет доказать, что Жилу можно открыть иначе. Его первые листки помогают тем, кого собираются поставить в наряд, — и сразу требуют тиража больше, чем он способен написать от руки. Чтобы купить станок, ему придётся отдать вещи брата. Чтобы печатать дальше, собрать людей, которые прежде не работали вместе. Но в Крони есть ротмистр Дьяков: он ищет не автора листков, а путь бумаги. Сколько копий можно напечатать, прежде чем одна из них приведёт к тому, кто держит станок?

Что бы вы отдали, чтобы никогда больше не терять тех, кого любите?

Не годы жизни. Не деньги. То единственное, что делает потерю выносимой, — право хоть кого-то в ней обвинить: судьбу, случай, себя.

Всё началось с одной фразы, которую Рут Эйсен произнесла ещё ребёнком, стоя над телом матери: виноват тот, кто не считал.

Она построила мир, где виноватых больше нет.

Вам никогда не было так безопасно. Вы здоровы. Вы спокойны. Вы уже много лет не ошибались.

Но сколько ваших вчерашних решений были вашими? Вы просто не заметили момент, когда перестали выбирать.

Лира Мендес заметила. Один раз за одиннадцать лет безупречной службы, когда расчёт потребовал у неё то единственное, чего она не отдаст.

Как аналитик она знает, что расчёт верен. Но как человек она отказывается ему подчиниться.

Элиас Торн знает, каким будет его завтрашний день. Он принимает персональные прогнозы и работает синоптиком эмоционального климата: сглаживает чужую тревогу, раздражение и горе.

Когда прогноз собственного разрыва с любимой сбывается, Элиас начинает искать события, которых Система не предусмотрела. Поиски приводят его к девушке, шестнадцать лет числящейся пропавшей.

Она не обещает ему счастья. Она предлагает жить без гарантий.

Заключительная часть трилогии о праве быть автором своего поступка.

Создано с помощью нейросети

Пространство без берегов и времени. Вода, из которой можно достать всё, что угодно. И пустота, в которую можно всматриваться бесконечно.

Здесь двое. Один стоит спиной к воде и смотрит туда, откуда никто ни разу не появился. Другой опускает руки в воду и вынимает вещи — пуговицу, ключ без зубцов, чертёж лестницы, всё то, что можно предъявить.

Они спорят о том, есть ли кто-то в пустоте. Спорят бережно, как двое несут через комнату то, что нельзя ставить на пол.

Создано с помощью нейросети

Он живёт по расписанию, а она — по течению, и это оказалось сильнее всего, что между ними было.

Книга о самой несправедливой правде: любовь не отменяет того, кто мы есть.

Любоваться или любить?

Он показывал её гостям как лучший экспонат своего дома. Однажды ночью она написала на окне то, что не могла сказать вслух. Утром он это прочитал — и всё изменилось.