ПИСАТЕЛЬ ДНЯ. Юкио Мисима (14 января 1925 — 25 ноября 1970)

Автор: Анастасия Ладанаускене


Настоящее имя — Кимитакэ Хираока. Японский писатель и драматург, трижды номинировавшийся на Нобелевскую премию. Эстет, зачарованный Смертью.


ЦИТАТЫ


Все говорят, что жизнь — сцена. Но для большинства людей это не становится навязчивой идеей, а если и становится, то не в таком раннем возрасте, как у меня. Когда кончилось моё детство, я уже был твёрдо убеждён в непреложности этой истины и намеревался сыграть отведённую мне роль, ни за что не обнаруживая своей настоящей сути.


Японцы — это люди, которые в основе своей повседневной жизни всегда осознают смерть. Японский идеал смерти ясен и прост, и в этом смысле он отличается от отвратительной, ужасной смерти, какой она видится людям Запада… Японское искусство обогащает не жестокая и дикая смерть, а скорее смерть, из-под ужасающей маски которой бьёт ключ чистой воды. Этот ключ даёт начало многим ручейкам, которые несут свою чистую воду в наш мир.


Духовные спутники нашей юности — это друзья и книги. Друзья обладают телом из плоти и крови и взрослеют вместе с нами. Увлечения одного периода жизни со временем ослабевают и уступают место другим устремлениям, которые человек делит с какими-то другими людьми. Нечто подобное можно сказать и о книгах. Иногда бывает, что мы перечитываем книгу, окрылявшую нас в детстве, и замечаем, что в наших глазах она потеряла яркость и привлекательность. Она становится для нас мёртвой книгой, которую мы знаем только по воспоминаниям. Однако основное различие между книгами и живыми людьми состоит в том, что книги остаются прежними, тогда как люди меняются. Даже если книга нашего детства долго валялась в пыли в старом чемодане, она свято хранит свою философию и характер. Принимая или отвергая книгу, читая или не читая её, мы не можем её изменить. Мы можем изменить только своё отношение к ней, и больше ничего.


Когда я вспоминаю своё раннее детство, то оказывается, что память слова во мне появилась гораздо раньше, чем память тела. У нормальных людей жизнь начинается с ощущения своей плоти, а уж потом появляется слово. Ко мне же первыми пришли слова, а тело медлило, упрямилось. Когда я наконец с ним познакомился, оно уже обрело черты умозрительности и, конечно же, было всё изъедено словами.

Обычная последовательность событий такова: стоит деревянный столб, потом в нём поселяются муравьи и начинают его грызть. В моём случае первыми возникли муравьи, и лишь затем постепенно появился наполовину источенный ими столб.

Не нужно пенять мне на то, что я сравниваю слова, орудие своего ремесла, с муравьями. Ведь что такое моё ремесло? Оно подобно гравировке — слова, как азотная кислота, вытравливающая медную пластину, разъедают реальную жизнь, превращая её в произведение искусства. Пожалуй, это не совсем точное сравнение. Медь и азотная кислота, естественные творения природы, перед её лицом равны, слово же и реальность — нет. Слова — это средство, с помощью которого реальность преображается в абстрактные образы, предназначенные для рассудочного восприятия. Они подвергают действительность коррозии и в этом процессе неизбежно корродируют сами.


Простота — наивысшая точка соприкосновения жизни и искусства. Тот, кто презрительно относится к простоте, вызывает только жалость — ибо тем самым он признаёт своё поражение. Если человек боится простоты, значит, он далёк от зрелости.


Как описать радость работы, когда она идёт хорошо? Словно оседлал земной шар, зажав его между ног, и одним взмахом хлыста погнал вперёд, в чёрную бездну. А мимо, царапая щёки, проносятся звёзды...


Я создаю пьесы так же, как вода заливает низины. Рельеф драмы расположен в моей душе ниже рельефа прозы — ближе к инстинктивному, к детской игре.


Искусства без шипов не бывает, как не бывает его и без

яда. Невозможно вкусить мёда искусства, не впитав и его яда.


Я убеждён, что искусство, которое не выходит за узкие рамки искусства, вскоре приходит в упадок и умирает, и поэтому я не причисляю себя к сторонникам искусства для искусства. Ведь если искусству ничто не угрожает, если оно не подвержено влиянию чего-то внешнего по отношению к себе, оно быстро истощается. Писательское искусство черпает своё вдохновение из жизни, и хотя жизнь тем самым может быть названа источником искусства, она является также его злейшим врагом. Жизнь присуща самому писателю, и в то же время она является вечной антитезой искусства.


Неожиданно для себя я открыл в «Хагакурэ» философию жизни и почувствовал, что прекрасный исконный мир этой книги может преобразить хаос мира литературы. Подлинный смысл «Хагакурэ» для меня — в видении этого исконного мира, и хотя «Хагакурэ» сделало мою писательскую жизнь очень трудной, оно стало источником моего литературного творчества. Снова и снова «Хагакурэ» наполняет меня жизненной силой. Оно вдохновляет, наставляет и оценивает меня. В нём я нахожу великую красоту — красоту льда.


О ЖИЗНИ, ЛЮБВИ И СМЕРТИ


Прошлое не всегда тянет назад. В нём рассыпаны немногочисленные, но мощные пружины, которые, распрямляясь, толкают нас в будущее.


Наше недовольство миром, сколько бы яростным оно ни было, в принципе излечимо: достаточно, чтобы изменился либо ты сам, либо окружающий тебя мир.


Искусство романтической любви, процветающей в Америке, подразумевает признания, а также ухаживание за объектом любви и его преследование. При этом люди не накапливают в себе энергию любви; её постоянно излучают вовне. Но как это ни парадоксально, любовный трепет угасает в момент передачи. Современная молодёжь может позволить себе любовные и сексуальные приключения, о которых предыдущие поколения не могли и мечтать. Но в то же время в сердцах молодёжи не осталось больше места для того, что мы называем романтической любовью. Даже если в сердце рождается романтическая любовь, она всегда действует прямолинейно. Она повторяет процесс достижения цели до тех пор, пока не угасает совсем. При этом страсть умирает и сполна проявляется неспособность любить — о чём приходится часто слышать в наш век. Не будет ошибкой, если мы скажем, что основная причина этого заключается в противоречивости современного идеала романтической любви.


Мы просто не любим говорить о смерти. Мы не умеем извлекать из смерти благодатную суть и заставлять её работать на нас. Мы всегда устремляем взгляд к яркому ориентиру, который указывает в будущее, в сторону жизни. И мы делаем всё, что в наших силах, чтобы не замечать могущества смерти, которая постепенно съедает наши жизни. Это воззрение указывает на то, что наш рациональный гуманизм постоянно занимает наше внимание перспективой свободы и прогресса и тем самым вытесняет смерть из сознания в подсознание. При этом инстинкт смерти становится взрывоопасным. Он концентрируется и направляется вовнутрь. Мы забываем, что присутствие смерти на уровне сознания является важным условием душевного здоровья.


Если мы каждый день проживаем с мыслью о том, что это, возможно, последний день нашей жизни, мы замечаем, что наши действия наполняются радостью и смыслом.


Если мы так высоко ценим достоинство жизни, как мы можем не ценить достоинство смерти? Никто не умирает напрасно. 


***

Слово Мастеру. Писатели о писательстве — список статей

***

+31
382

0 комментариев, по

282 54 109
Наверх Вниз