Бумажная глухота

У нас в стране две беды. И если с дорогами еще можно как-то договориться, купив джип, то с дураками сложнее. Особенно, если дураки требуют справку, что они не дураки, у других дураков, которые эти справки выдают.

Я пришел в поликлинику за водительской справкой. Очередь к терапевту напоминала картину "Последний день Помпеи", только в очень замедленной съемке. Люди сидели вдоль стен, вросшие в стулья.
Справа сидела бабушка божий одуванчик. Она держала клюку так, будто собиралась отбиваться от волков в лесу.
— Вы крайний? — спросила она меня с подозрением.
— Я, — говорю.
— За вами буду. Только я отойду. Умереть. Если не успею — скажите, что я занимала.

Передо мной сидел мужик. Лицо, не обезображенное интеллектом, но с печатью глубокой гражданской ответственности. Он нервничал. Теребил бланк справки. Бланк был уже такой влажный, что им можно было пыль вытирать, а не предъявлять властям.

Из кабинета доносились звуки. То ли стоны, то ли удары печатью по столу. Казалось, там не здоровье проверяют, а забивают гвозди в крышку.

Наконец дверь открылась, оттуда пулей вылетел бледный парень, и очередь молчаливо вытолкнула Мужика внутрь. Я, как следующий, прижался ухом к двери. Звукоизоляция отсутствовала. Видимо, чтобы очередь заранее знала диагноз и не питала пустых иллюзий.

Врач — Капитолина Власовна. Женщина необъятной души и такого же тела. Халат на ней сидел плотно, как чехол на танке. Она что-то писала. Яростно. Ручка скрипела, прорывая бумагу и царапая столешницу.

— Фамилия! — рявкнула она, не поднимая головы. Тон был такой, будто она спрашивала: "Где ты закопал труп?".

Мужик замялся. Он, видимо, решил сэкономить государственное время. Или просто горло пересохло от страха.
Он протянул ей бланк и тихо, вежливо сказал:
— Там написано. В справке.

Секунда тишины. Врач замерла. Ручка зависла в воздухе. Она медленно, как башня главного калибра, подняла голову. Взгляд у нее был тяжелый, как чугунная батарея.
— Написано? — переспросила она шепотом. От этого шепота у меня за дверью волосы на руках встали по стойке смирно. — У него... написано.

Она встала. В кабинете сразу стало катастрофически тесно.
— Ты посмотри на него! Написано! А я кто здесь?! Я, по-твоему, сканер?! Я штрих-код считывать должна?! Ты пришел к врачу! Врач — это ухо! Врач — это собеседник! А ты мне бумажку суешь? Может, ты немой? А? Если ты немой, тебе за руль нельзя! Немой водитель не может качественно обматерить пешехода, а это нарушение правил дорожного движения и менталитета!

— Я не немой... — просипел мужик, вжимаясь в стул. — Я просто думал... ну, чтобы вам удобнее... читать.

— Читать?! — взревела она так, что у фикуса в углу осыпались последние листья. — Я в мединституте семь лет училась не для того, чтобы читать твои каракули! Бумага — она все стерпит! На бумаге можно написать "Аполлон Бельведерский", а придет вот такое чучело в кепке! Бумага лжет! Глаза лгут! Только уши не обманешь! Звук — это правда! Фамилию! Громко! Четко! Чтобы микробы в воздухе подохли от резонанса!

Мужик уже жалел, что родился, и трижды жалел, что решил купить машину.
— Ну... Сидоров... — выдавил он.

— Не верю! — крикнула она, ударив ладонью по столу. — Это не Сидоров! Сидоров звучит гордо! А это звучит, как будто шина спускает! Ты как гаишнику будешь отвечать? "Извините, дяденька"? Тебя на дороге никто уважать не будет! Машина — это зверь! Водитель — это укротитель! А ты — мямля! А ну, дай голосу! Рявкни так, чтобы у меня давление подскочило! Докажи, что ты мужик, а не приложение к рулю!

Мужик понял: или сейчас, или никогда. Он набрал полную грудь воздуха, покраснел как помидор, у которого заканчивается срок годности, зажмурился и заорал:
— СИДОРОВ!!! Я СИДОРОВ!!!

Врач рухнула в кресло, довольная, и вытерла пот со лба.
— Во-о-от! — протянула она. — Слышу. Сидоров. Нормальный мужик. А то "написано, написано"... Грамотные все стали, плюнуть некуда. Давай сюда свою бумажку. Здоров. Психических отклонений нет. Хотя орать в кабинете врача — это подозрительно, но для наших дорог — норма.

Мужик вывалился в коридор. Его трясло. Кепка была сбита набок.
— Психопатка... — прошептал он, глядя на нас безумными глазами. — Но печать поставила. Жирную.

Подошла моя очередь. Я зашел. Ноги ватные, не гнутся. В горле стоит ком размером с теннисный мяч.
Капитолина Власовна снова писала, не обращая внимания на внешний мир.
— Фамилия! — бросила она, не глядя.

Я вспомнил судьбу Сидорова. Я понял, что сейчас решается моя водительская карьера. Я набрал воздуха, выпятил грудь колесом, вспомнил все: и начальника-самодура, и соседей с дрелью, и цены на ЖКХ... И рявкнул так, что с потолка упала контуженная муха:
— ЗАЙЦЕВ!!!

Врач вздрогнула. Ручка прочертила длинную полосу через весь журнал, порвав страницу. Она медленно подняла на меня глаза. В них была бесконечная вселенская скорбь.

— Чего орешь, идиот? — тихо, почти ласково спросила она. — Я не глухая. В паспорте же написано.

Я стоял и хватал ртом воздух, как рыба на льду.
— Но... Сидоров... Вы же ему... Голос... Вибрация... Чтоб микробы подохли...

— Сидоров — мямля, — отрезала она, макая печать в чернила. — Его взбодрить надо было. Иначе уснет за рулем и убьется. А ты, Зайцев, и так псих, судя по воплю. Орешь, как лось в брачный период. Тебе бы успокоительное пить, а не машину водить. На, держи. Следующий!

Я вышел. Очередь смотрела на меня с уважением и страхом. Бабушка с палочкой приоткрыла один глаз:
— Что, милок, тоже петь заставляли?
— Нет, — говорю, вытирая пот. — Проверяли звуковой сигнал. Гудок работает.

И я пошел к выходу, крепко сжимая справку. В стране, где документы важнее людей, иногда очень полезно просто громко орать свою фамилию. Просто чтобы напомнить самому себе, что ты все еще существуешь.