Стратегический сугроб генерала Грубого

В нашей стране две беды. И если с дорогами мы как-то смирились, то дураки на лыжах — это уже стихийное бедствие.
Собственно говоря, служил я в городе Куйбышеве. Ныне Самара. Тогда — снежная аномалия. Снега там выпадает ровно столько, чтобы человек почувствовал себя ничтожеством. Чуть больше, чем дохрена, но меньше, чем на Камчатке, хотя разница чисто визуальная. Если вы провалились по уши — вам все равно, сколько там еще метров под ногами.

Шел восемьдесят пятый год. Эпоха развитого чего-то там. Наши «Гансы» — офицеры, люди с прямыми извилинами от фуражки — решили ударить лыжным пробегом по бездорожью и разгильдяйству.

Парадокс ситуации заключался в личном составе. Четыре пятых полка были призваны из тех солнечных республик, где снег видят только в холодильнике "Саратов", и то, если он не разморожен. Увидев лыжи, они пытались надеть их на руки. Некоторые пробовали их курить. Объяснить им технику конькового хода было так же реально, как научить верблюда танцевать полонез Огинского. Но армия — это место, где круглое носят, а квадратное катают. Приказ дан — значит, лыжи поедут, даже если внутри них будут плакать узбеки.

Место действия — военный аэродром. Ветер такой, что сдувает грехи с души.
Для прокладки лыжни командование породило монстра. Взяли пару обычных деревянных лыж «Карелия». И привязали к ним... три трака от танка. Железо к дереву. В этом был глубокий символизм единения природы и оборонной промышленности. Весила эта конструкция как совесть прапорщика — неподъемно.
В этот плуг впрягли троих старослужащих, дали компас и напутствие.
— Идите, — сказали им, — прямо, пока не кончится снег.
Они ушли. Скрежет стоял такой, что вороны падали с неба замертво. На финиш они пришли одними из последних, и, судя по их глазам, они видели край земли. Где они бродили? По какой траектории? Возможно, они пытались нарезать круги, чтобы запутать вероятного противника. Загадка.

Я же, в должности фельдшера, выполнял важнейшую стратегическую задачу. Изображал наличие медицины.
— Стой здесь, — сказал начмед. — С сумкой. Если кто упадет — подними. Если не поднимется — запиши фамилию.
И я встал.
Стоять на морозе — это особое искусство. Сначала ты чувствуешь холод. Потом ты чувствуешь злость. Потом ты начинаешь философствовать. Почему в самой большой стране мира лыжня всегда одна, и та проложена траками от танка?
Я замерз как цуцик. Нет, цуцик — это теплокровное животное. Я замерз как памятник Карбышеву. Мои зубы выбивали морзянку «SOS», но никто не слышал. Сопли в носу превратились в сталактиты и подпирали мозг. Я мечтал только об одном: превратиться в пар и улететь в вентиляцию столовой.

Наконец, эта вакханалия спорта завершилась.
Я понял: если я сейчас не начну двигаться, меня придется отбивать от наста ломом.
Прыгаю на лыжи. В глазах темно, в мыслях — теплотрасса. Рву к казарме. Не бегу — низко стелюсь. Техника бега — «раненый лось, спасающийся от волков».

И тут — препятствие.
Впереди маячит фигура. Едет некто. Валенки в лыжных креплениях смотрятся как калоши на рояле. Стиль езды — величественный паралич. Одна палка смотрит на север, другая на юг, сам — посередине. Едет медленно, вдумчиво, словно пишет мемуары лыжней.
А лыжня-то узкая! Целина по бокам — по пояс.
Я кричу, и голос мой звенит от льда:
— Лыжню!
Фигура игнорирует.
Я накатываю.
— Уважаемый! — ору я. — Имейте совесть! Лыжню уступите! Люди замерзают во имя Родины!
Фигура даже ухом не повела. Полное презрение к окружающему миру. Знаете, есть такие люди, которые считают, что если они встали на лыжню, то весь мир должен вращаться вокруг их валенок.
В третий раз я просить не стал. Демократия кончилась.
Я выхожу на обгон по целине. Снег забивается в рукава, в душу. Рывок! Я равняюсь с этим «туристом».
И тут меня взяла такая злость! Ну почему, почему у нас всегда так: кто едет медленнее всех, тот и занимает дорогу?
Я, проходя мимо, делаю изящное движение корпусом. Чисто случайно. Аэродинамика. Моя фельдшерская задница, отвердевшая на морозе, входит в контакт с его боком.
Легкий толчок. Чистая физика. Импульс передан.
Мужик взмахнул руками, как птица, подбитая на взлете, и красиво, по дуге, ушел в сугроб. Только лыжи торчат буквой «Х».
— Правила! — назидательно крикнул я, не оборачиваясь. — Правила дорожного движения едины для всех! Тормоз — это не скорость, это судьба!

И улетел в часть.
Врываюсь в санчасть. Трясет. Зубы крошатся. Начмед посмотрел на меня, плеснул спирта.
— Сиди, — говорит, — грейся. На построение не ходи. Ты сейчас социально опасен.
Сижу. Оттаиваю. Слышу — на плацу ор. Кто-то очень громко и витиевато объясняет полку, кто они такие и откуда у них растут руки. Голос знакомый, властный, но немного простуженный.
Заходит начмед. Лицо бледное, глаза круглые.
— Ну, — говорит, — герой. Согрелся?
— Так точно.
— Это хорошо. Потому что сейчас на плацу генерал-майор Грубый расстреливает полк морально.
— А что случилось? — спрашиваю я, дуя на чай.
— Да какой-то диверсант, — шепотом говорит начмед, — сбил его на лыжне. Бортанул, говорит, жопой и в сугроб загнал. Генерал, пока выбирался, придумал десять новых матерных слов. Очень хочет найти этого «лыжника-камикадзе». Фамилия у генерала, сам понимаешь, Грубый. Он не просто говорит, он режет без наркоза.

Я поперхнулся чаем.
— И что, — спрашиваю, — ищут?
— Ищут. Но, слава богу, он запомнил только спину и наглую задницу. А у нас в полку, если посмотреть сзади, все одинаковые. Шинель всех уравнивает.

Так я и остался неопознанным летающим фельдшером. А генерал Грубый, говорят, потом издал приказ: запретить обгон старших по званию на лыжне ближе, чем на три метра. Но это уже другая история. В России ведь как: кто в сугробе, тот и не прав, даже если он генерал.