Честный фермер

— Петрович, ты что, опять хот-дог жуёшь? — спросил Сидоров с видом человека, заставшего друга за чем-то непристойным.

— А что? — я посмотрел на сосиску. Сосиска посмотрела на меня. Мы оба знали правду о её составе, но предпочитали не обсуждать.

— Да ничего. Медленно себя убиваешь. С горчицей и кетчупом — чтобы не так скучно.

Сидоров извлёк из экосумки морковь. То есть то, что когда-то было морковью, пока не решило выразить себя через форму. Корнеплод был кривой, как моя карьера, и такой же многообещающий.

— С «Честного рынка», — объявил он. — Без химии, без ГМО, без иллюзий насчёт человечества. Тебе надо.

В тот момент во мне что-то перевернулось. Совесть или вчерашний хот-дог. Я решил: хватит. Пора травить организм дорого и осознанно.

В субботу навигатор привёл меня в место, которое он обозначил как «вероятно, здесь». На воротах висело: «ЧЕСТНЫЙ РЫНОК. Природа дорогая. Мы — посредники».

Первый удар — цены. Яблоки — восемьсот рублей кило.

— Дорого? — продавец, борода лопатой, фартук «Органика — это судьба».

— Немного.

— Так это не яблоки. Это биоактив. Инвестиция в здоровье. Глянь.

Яблоко в его руке было бугристым, пятнистым и кособоким, как первая любовь — некрасиво, но честно.

— Видишь, какое кривое?

— Вижу.

— Вот! Натуральное. Химическое — оно ровное, блестящее, улыбается, как депутат перед камерой. А это — яблоко с биографией. С характером.

Он разрезал плод. Изнутри выполз червяк и посмотрел на меня с выражением «очередь за мной».

— Видал? — продавец сиял. — Червяк — знак качества. Дурака есть не станет. У него вкус, может, лучше твоего. Он уже эксперт — попробовал и остался. Добровольно. Много ты таких экспертов знаешь?

Логика была неопровержима. Как гравитация. Как очередь в налоговую.

— Беру.

Овощной ряд встретил меня женщиной, лицо которой говорило: «Я видела, как растёт капуста. Я изменилась».

На прилавке лежало то, что романтики называют картошкой.

Каждый клубень выглядел так, будто воевал. И не просто воевал — был в окружении, выходил, снова попадал, выходил. Картошка с посттравматическим синдромом и крепким характером.

— Это картошка?

— Обижаешь. Это память земли. Видишь, какая страшная?

— Не заметить невозможно.

— Красивая — в супермаркете. Одинаковая, как близнецы из пробирки. А вот эта, — она подняла клубень, напоминавший кулак боксёра после спорного решения судей, — это Маруська. Три заморозка. Характер.

Я взял два кило. Маруську — отдельно. Характер нельзя бросать.

Следующий прилавок торговал землёй. В банках. С этикетками: «Чернозём детокс. Выводит токсины, зарплату и остатки оптимизма. 500 руб./200 г.»

— Это есть? — спросил я продавца. Борода мессии, взгляд человека, знающего дату конца света, но молчащего.

— Есть, мазать, нюхать, медитировать. Земля универсальна. Предки ели из земли, жили в земле, уходили в землю. Полный цикл. Зеро-вэйст до того, как это стало модным.

— Откуда земля?

— Экологически чистое место.

— Это где?

— Коммерческая тайна. Но там благодать. Коровки. Птички. Радиация в пределах нормы.

Банку я взял. После «радиации» это казалось логичным.

У молочного прилавка меня ждало открытие: молоко от счастливых коров.

— Мы им Моцарта включаем, — объяснила продавщица. — Корова чувствует. Грустная — молоко кислое. Весёлая — сладкое.

— А это?

Она попробовала.

— Задумчивое. Зорька вчера о чём-то размышляла. Философствовала, может. Коровы — они глубже, чем кажутся.

Я взял литр философского молока и подумал: мы все глубже, чем кажемся. Особенно когда на нас смотрят с ценником.

У кассы подсчёт.

— С вас четыре тысячи семьсот.

— За это?!

— За здоровье. Болеть выйдет дороже.

Карта всхлипнула, но выдержала.

На выходе я столкнулся с Сидоровым. Из его сумки торчало нечто, напоминающее мандрагору с личными проблемами.

— Ну как? — спросил он.

— Просветлел. Обнищал. Понял, что это одно и то же.

— Добро пожаловать в осознанное потребление, — сказал Сидоров с улыбкой гуру. — Теперь ты один из нас.

Это прозвучало как угроза. Или как диагноз.

Дома я разложил покупки. Они смотрели на меня. Буквально: червяк высунулся из яблока, осмотрелся и, кажется, одобрил жилплощадь.

— Ну что, — сказал я, — готовим?

Маруська чистилась с достоинством. Под кожурой — ходы, полости, следы чьей-то жизнедеятельности. Одна картофелина оказалась полой. Внутри явно кто-то жил. Квартирный вопрос.

Яблоко я разрезал для салата. Червяк выполз полностью и целеустремлённо двинулся к краю стола.

— Куда?

Он не ответил, но намерение было ясным: политическое убежище. На моей кухне образовался миграционный кризис.

Морковь тем временем пустила корни в миску. Её стало больше. Она размножалась — экологически чисто и совершенно бесконтрольно.

Молоко загустело. Сквозь стекло бутылки виднелось что-то вроде зарождения цивилизации. Философская корова Зорька думала о чём-то настолько глубоком, что молоко начало эволюционировать.

Земля в банке завибрировала. Гармония. Или радиация. На этом этапе — какая разница.

— Всё, — сказал я.

Телефон. Приложение. Пицца. Большая. Пепперони. Двойной сыр. Глутамат натрия в каждой молекуле. Честная химия.

Курьер приехал через двадцать минут. Молодой, прыщавый, пахнущий бензином и будущим. В руках — коробка, от которой исходил аромат консервантов и незамутнённого счастья.

Я сел, открыл. Пицца была идеально круглой, идеально ровной, идеально ненатуральной. Ни один червяк никогда не одобрил бы этот продукт. И слава богу.

Откусил.

Понял.

Мы так долго стремились к природе, что природа пришла. Посмотрела на цены. И осталась — зарабатывать.

Здоровье нельзя купить. Но можно купить иллюзию здоровья — задорого. Чувство вины и чувство превосходства — в одной корзине, в одном чеке.

А можно заказать пиццу. И признать: глутамат натрия — единственное, что держит этот абсурдный мир вместе. Он не врёт. Не притворяется органическим. Честен в своей химии.

Червяк к тому моменту обустроился в фикусе. Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. Мы оба пережили этот день. Мы оба чему-то научились.

— Как тебе пицца? — спросил я.

Червяк не ответил. Но, кажется, одобрил.

Вечером позвонил Сидоров.

— Ну как продукты?

— Эволюционируют, — ответил я. — А твои?

— Мои уже требуют права голоса.

Мы помолчали.

— Пиццу будешь? — спросил я.

— Буду, — сказал Сидоров после паузы. — С пепперони. С двойным сыром. С глутаматом.

— С честным глутаматом.

— Именно.

Это и есть настоящая честность. Не когда продаёшь гниль втридорога и называешь это здоровьем. А когда знаешь, что ешь химию — и ешь. Без самообмана. Без земли в банке. Без философских коров.

Честность — она не на рынке. Она в пепперони.

Или в принятии.

Но скорее всего — в пепперони.