Жакет и кофейная гуща

В магазине было так тихо, что слышно было, как растут цены. Я стоял перед зеркалом. На мне был жакет. Он обнимал меня так крепко, как обнимают родственники, узнав, что вы выиграли в лотерею. Ценник висел сбоку и своим видом намекал, что если я это куплю, то мои дети, внуки и правнуки будут работать на этот магазин в качестве манекенов.

— Ну как? — спросила продавщица с лицом, не обезображенным сочувствием.
— Жмет, — честно сказал я.
— Где?
— В районе кошелька.

И тут позвонил коллега. Пышкин. Человек-батон. Мягкий, рыхлый, но если засохнет — им можно забивать гвозди.
— Что делаете? — спросил он.
— Стою на перепутье, — вздохнул я. — Хочу купить жакет. Дорогой, зараза. Как память о первой любви. Если возьму, придется перейти на фотосинтез.
— Не дрейфь! — бодро хрюкнул в трубку Пышкин. — Бери! Живем один раз, и то не все удачно. А насчет еды не волнуйтесь. Мы вас голодным не оставим. Коллектив — это, знаете ли, организм!

Фраза про организм меня добила. Я купил жакет. Карточка на терминале пискнула так тонко, будто ей сделали обрезание лимита.

На следующее утро я надел жакет. Он требовал соответствия. В таком жакете нельзя было просто идти. Нужно было шествовать. Я вышел из дома. Желудок был пуст, как голова депутата во время каникул. Он не урчал, он исполнял траурный марш Шопена.

Я зашел в кофейню. Нос сам привел.
— Вам как обычно? — спросил бариста. У него был взгляд человека, который знает тайну мироздания, но никому не скажет, потому что забыл.
— Мне бы... — начал я, глядя на витрину с булками. Булки подмигивали мне изюмом.
— За вас внесено, — перебил бариста и с грохотом поставил передо мной чашку. Нет, не чашку. Это был тазик с ручкой. — Двойной латте на обезжиренном с сиропом «Слеза комсомолки».
— Кто? — я опешил.
— Инкогнито. Сказал: «Кормить, пока не лопнет».

Я выпил. Жидкость упала в пустой желудок с шипением, как вода на раскаленную сковородку. Мир вокруг стал резким. Я услышал, как моргает кошка на подоконнике через дорогу.

Так прошла неделя. Я назвал её «Семь дней одного зерна».

Пышкин слово держал. Каждое утро меня ждал кофейный удар. Еды не было. К среде я понял, что жакет стал мне велик. Я усыхал. Зато глаза у меня стали большие и блестящие, как у лемура, который увидел скидки в «Пятерочке».
Я перестал ходить. Я вибрировал. Если я прислонялся к стене, штукатурка начинала осыпаться.

В четверг я встретил Пышкина. Он жевал беляш. Запах жареного мяса и лука был таким густым, что его можно было резать ножом и класть в карман.
— Пышкин! — крикнул я. Голос мой звенел, как натянутая струна. — Спасибо, конечно. Но я скоро начну откладывать кирпичи. Кофейные.
— О! — обрадовался Пышкин, откусывая половину беляша. — Бодрячком? Глаз горит!
— Оба горят, — поправил я, стараясь не смотреть на беляш, чтобы не захлебнуться слюной, что в моем дорогом жакете было бы моветоном. — Пышкин, ты обещал не оставить голодным. А ты меня... поишь. Я уже состою из воды на 98 процентов, как медуза. Только медуза в жакете за сорок тысяч.
— Так это... — Пышкин перестал жевать. — Я думал, вам тонус нужен. Вы ж говорили — экономить будете. А кофе — он аппетит отбивает.
— Он не отбивает, — прошептал я, чувствуя, как дергается левое веко в такт его жеванию. — Он его дразнит. Мой желудок думает, что над ним издеваются.
— Ну извините, — Пышкин доел беляш и вытер руки о свои штаны. Ему можно, у него штаны дешевые. — Я абонемент купил. Акция была: «Плати за друга, пей сам». Ой, то есть... наоборот. Короче, деньги не вернут. Пейте. Кофе — это жизнь.

«Кофе — это жизнь», — подумал я. — «А жакет — это судьба».

Вечером жакет заговорил со мной. Он висел на стуле и смотрел на меня пустыми рукавами.
«Продай меня», — сказал он голосом совести. — «Купи колбасы. Докторской».
«Не могу», — ответил я. — «Ты — статус. Ты — инвестиция».
«Я — шерсть!» — заорал жакет. — «И ты скоро станешь шерстью, если не пожрешь!»

Я схватил жакет и побежал в кофейню.
Бариста уже намывал холдер.
— Наливай! — крикнул я. — Только не в чашку.
— А куда? — удивился он.
— В карман! — я распахнул жакет. — Лей прямо в карман! Там подкладка вискозная, она все выдержит.
— Зачем?
— Я буду его сосать! — истерически хохотнул я. — Как лапу. Медведь сосет лапу, а я буду сосать карман. Это будет мой бизнес-ланч!

Бариста посмотрел на меня. Потом на жакет. Потом достал из-под прилавка засохший пончик.
— На, — сказал он. — Ешь. За счет заведения. А то ты мне всех клиентов распугаешь своей вибрацией. Ты гудишь, как трансформаторная будка.

Я жевал пончик. Он был жесткий, как подошва, но вкусный, как амброзия. Я был счастлив. Я стоял в дорогом жакете, с полным ртом теста, и понимал: жизнь удалась.
А Пышкину я завтра отомщу. Я подарю ему запонки. Очень дорогие. И скажу, что они работают только, если не дышать. Вообще. Пусть ходит синий и элегантный. Как я.