Гравитация совести, или Наггетс преткновения

Автобус. Железная коробка, набитая человеческим материалом разной степени помятости. Едем. Атмосфера внутри такая, что мухи дохнут на лету, не успев даже подумать о размножении. Я стою. Держусь за поручень, который до меня держали тысячи рук. Я чувствую их тепло, их бактерии, их надежды доехать живыми. Это, знаете ли, объединяет. Инфекционно объединяет.

Напротив меня сидит гражданин. Лицо у него такое, будто он лично изобрел этот автобус и теперь глубоко раскаивается. Рядом — женщина необъятных размеров. Она не сидит, она царит. Она занимает полтора места своим авторитетом и еще половинку — сумкой с чем-то угловатым. Возможно, там кирпичи для дачи. Или замороженный хек. Хек — рыба стратегическая, им убить можно.

Остановка. Двери открываются со звуком, с каким обычно открывают банку шпрот ножом — скрежет, боль, неизбежность. Входит... нет, втекает существо женского пола. Тоненькая. Прозрачная. В чем душа держится — непонятно, видимо, на честном слове и лямках сарафана.

Она встала в проходе. Бледная. Глаза большие, как у лемура, которому сообщили курс доллара. Стоит, качается. А автобус у нас, сами знаете, едет не прямо, он едет вопреки законам физики. То дернет, то прыгнет.

Девушка посмотрела на сидящих. Взгляд тяжелый. Как у налогового инспектора. Но сидящие — народ закаленный. Они освоили искусство «стеклянного глаза». Смотрят сквозь неё. В бесконечность. В вечность. В рекламу средства от геморроя на стекле.

И тут автобус подпрыгнул на кочке. Девушка издала звук. Странный звук. Нечто среднее между писком мыши и урчанием трактора «Беларусь». Внутри неё явно происходили тектонические сдвиги.

Она прошла чуть вглубь, схватилась за поручень обеими руками, как утопающий за соломинку, и сказала. Тихо так, но слышно было даже в двигателе:

— Граждане... Блин, ребят...

Пауза. Мхатовская.

— Я только что... — она сглотнула, и мы увидели, как этот комок прошел по тонкому горлу, — съела два двойных бургера... И девять наггетсов.

Повисла тишина. Люди начали считать. Два двойных — это четыре котлеты. Булка. Соус. Сыр. Огурцы. И сверху — девять кусков курицы в панировке. В сумме — это больше, чем сама девушка. С точки зрения сопромата, её должно было разорвать еще на остановке.

— Я реально не могу стоять... — прошептала она. — У меня центр тяжести сместился. Будьте людьми... Если я упаду, я взорвусь.

И тут народ понял. Это не просьба. Это угроза. Террористический акт гастрономического характера. Если эта биологическая конструкция сейчас рухнет, забрызгает всех. Соусом «Тысяча островов» и пережеванным оптимизмом.

Первой среагировала бабка с сумкой. У неё сработал инстинкт самосохранения, выработанный годами стояния в очередях за сахаром.
— Милая! — крикнула она, вскакивая с резвостью кенгуру. — Садись! Садись, деточка! Не дай бог рванет! У меня пальто новое, драповое!

Мужик с лицом изобретателя тоже подорвался:
— Девушка, аккуратнее! Не сгибайтесь! У вас там давление сейчас атмосфер триста! Клапан сорвет!

— Наггетсы — это коварная вещь, — философски заметил кто-то с задней площадки. — Они, как цемент, схватываются через двадцать минут. Ей сейчас нельзя трястись. Ей нужно горизонтальное положение.

— Какое горизонтальное?! — возмутился водитель по громкой связи. Он тоже слышал. У них, у водителей, уши везде. — Мест для лежачих не предусмотрено! Пусть сидит и не дышит! А то я на тормоз нажму, она по инерции вперед полетит, кабину мне пробьет своим весом!

Место освободилось мгновенно. Девушка села. Очень осторожно. Как сапер садится на мину. Она выдохнула, и автобус наполнился запахом фастфуда и победы.

— Спасибо, — сказала она. — Девятый был лишним. Надо было брать шесть.

— Жаность, — резюмировал я про себя. — Жаность фраера сгубила, а девушку посадила.

Мы ехали дальше. Девушка сидела неподвижно, как статуя Будды, переваривающего нирвану. Пассажиры вокруг неё образовали зону отчуждения. Старались не дышать в её сторону. Мало ли. Вдруг сдетонирует.

И я подумал: вот она, сила правды. Скажи она, что устала — послали бы. Скажи, что нога болит — отвернулись бы. А сказала, что обожралась — и сразу уважение. Страх. Трепет. Потому что каждый понимает: два бургера и девять наггетсов — это не хухры-мухры. Это серьезное испытание для организма. Это, можно сказать, гражданский подвиг.

Автобус дернулся. Девушка икнула. Весь салон пригнулся.

Пронесло. Едем дальше.