Хмурый шкаф в капюшоне

— Так, что нам купить-то надо? — спросила жена, и по её лицу было видно, что она забыла не только список покупок, но и зачем вышла из дома и, возможно, зачем в принципе вышла замуж.

Я стоял под снегом. Снег шёл четвёртый час, я стоял третий. Младшие носились вокруг меня, как мухи вокруг торта, с той разницей, что торт обычно привлекает, а я, судя по реакции прохожих, отпугивал. Капюшон натянут по брови. Лицо моё, по выражению жены, напоминало «очередь в МФЦ — длинную, безнадёжную и без окон». Я не спорил. Женатый мужчина, который спорит, — это не оксюморон. Это диагноз.

Жена наконец выплыла из подъезда. Дети метнулись к ней с воплями, как будто встречали на вокзале после эвакуации, а не после сорока минут примерки двух одинаковых курток разного цвета. Я молча двинулся следом. Молча — потому что всё, что нужно было сказать, я сказал ещё на пятой минуте ожидания. На пятнадцатой — повторил. На тридцатой — достиг просветления. Того самого, буддийского, когда перестаёшь хотеть чего бы то ни было, включая ужин.

Семейный мужчина в капюшоне, молча идущий за женщиной с детьми по вечерней улице, — зрелище, как выяснилось, криминального содержания. Я этого не знал. Я думал, я выгляжу как усталый отец. Оказалось — как подозреваемый.

Из-за угла вырулил парень. Спортивный, подтянутый, с пакетом из магазина. Пакет он нёс, как человек несёт единственную куриную грудку — бережно, с сознанием правильно прожитого дня. Он прошёл мимо. Замедлился. Остановился. Обернулся. Посмотрел на жену. На детей. На меня. В его взгляде я прочитал бегущую строку из вечерних новостей: «Если вы стали свидетелем — звоните».

— Девушка, — произнёс он голосом человека, принявшего решение, — я с вами рядом буду идти.

Жена посмотрела на него взглядом, в котором сменилось несколько эпох: непонимание, лёгкая заинтересованность (парень-то подтянутый), осознание (рядом дети и я), смирение (рядом дети и я).

— Зачем? — спросила она с интонацией человека, которому предложили что-то бесплатное и она уже ищет подвох.

Пятилетний Мишка дёрнул меня за рукав:
— Пап, а этот дядя с нами пойдёт? А он купит мне мороженое?

Трёхлетняя Варя молча показала на парня пальцем и авторитетно сказала:
— Дядя.

Я промолчал. Я последние десять лет преимущественно молчу. Это экономит нервные клетки. Нервные клетки у семейного мужчины — ресурс невозобновляемый, как нефть, только нефть хотя бы можно продать.

Жена повернулась ко мне:
— Так, что нам купить-то надо?

Парень вздрогнул. Посмотрел на жену. На меня. На детей, которые в этот момент повисли на мне, как гирлянды на столбе, если бы столб был хмурый, в капюшоне и должен за квартиру. В его глазах произошла стремительная пересборка реальности: злодей растворился, а на его месте возник товарищ по несчастью — ну, или по счастью, тут уж кто как считает.

— А, вы вместе, — сказал он, и в голосе послышалось не столько облегчение, сколько сочувствие.

Он развернулся и пошёл — спортивной походкой, покачивая пакетом, — и в его удаляющейся спине читалось: «Держись, брат. Я бы тебя тоже спас, но от этого не спасают».

— Спасибо! Всё хорошо! — крикнула жена ему вслед.

До меня дошло чуть позже. До меня вообще всё доходит, как пенсия, — с задержкой и не в полном объёме. Но когда дошло — я остановился посреди тротуара.

Вот я. Человек, который час караулил детей на морозе. Который помнит наизусть все серии «Свинки Пеппы», включая спецвыпуск. Который при слове «стоматолог» покрывается холодным потом. И этот человек — угроза. Тёмная фигура в ночи. Хмурый незнакомец, идущий за жертвой. Да я сам жертва. Жертва ипотеки, авитаминоза и «Свинки Пеппы».

На каком этапе семейной жизни мужчина начинает выглядеть как маньяк? Думаю, на третьем году ипотеки. Когда у тебя двое детей, кредит и третий год без отпуска — у тебя лицо человека, которого разыскивает Интерпол, просто Интерпол ещё не решил, за что именно.

Но парень-то — не прошёл мимо. Увидел картину, оценил и выдвинулся — с куриной грудкой наперевес, как с гранатой. Это поступок. В наше время люди не то что на помощь — из дома иногда не выходят.

Мы дошли до магазина. У входа стоял охранник — немолодой, с выражением лица человека, получающего минимальную зарплату за максимальную бдительность. Увидев меня, он положил руку на рацию и проводил взглядом, как зенитка — бомбардировщик. Я взял корзину — он подтянулся ближе. Я пошёл в молочный отдел — он следом. Мы двигались по магазину синхронно, как фигуристы, только без музыки, поддержек и олимпийских перспектив. В кондитерском отделе он чуть не взял меня под руку на повороте.

Жена давилась от смеха:
— Может, капюшон снимешь?

Я снял. Охранник посмотрел на мою голову и расслабился. Лысина — международный знак мирных намерений. ООН, кстати, до сих пор это не оценила.

— Знаешь, — сказала жена на выходе, — может, тебе улыбаться иногда? Ну, на людях?

Я попробовал.

— Отставить, — скомандовала жена. — С хмурым лицом ты просто подозрительный. А с улыбкой — ты подозрительный и ненормальный.

Мишка авторитетно добавил:
— Пап, не надо. А то дядя из магазина за нами опять пойдёт.

Варя показала на меня пальцем и сказала:
— Дядя.

Мы пошли домой. Я нёс пакет с хлебом, молоком и куриной грудкой — купил для солидарности с тем парнем. Жена шла рядом и смеялась. Дети висели на мне. Снег всё шёл.

Потом ветер сдул капюшон обратно мне на голову, и встречная старушка шарахнулась в сугроб, прижимая к груди авоську.

Так и живём. Каждый вечер я выхожу с детьми и невольно патрулирую район. Хмурый Шкаф в Капюшоне. В нашем дворе самый низкий уровень преступности в городе. Никто не знает почему. А я знаю. Преступники тоже переходят на другую сторону.