Взаимовыручка, или Закон сохранения наггетсов

Звонок в дверь застал меня в состоянии, которое психологи называют «утренней прокрастинацией», жена называла «опять дрыхнешь», а я называю «суббота».

На пороге стояла девушка-курьер с глазами человека, который загадал желание на падающую звезду, а звезда упала ему на ногу.

— Ваш заказ.

Она произнесла это так, будто зачитывала приговор. Причём не мне — себе.

Я принял пакет. В голове щёлкнуло что-то человеческое — редкий звук для девяти утра.

— Подождите секундочку.

В морозилке лежало эскимо. Последнее. Стратегический запас на случай депрессии, визита тёщи или конца света — что наступит раньше. Но передо мной стоял живой страдающий человек, а конец света, судя по новостям, опять переносился на неопределённый срок.

Я вручил ей мороженое.

Она посмотрела на эскимо. Потом на меня. Потом снова на эскимо — с подозрением, будто внутри могла оказаться повестка.

— Это... зачем?

— Для настроения.

— А что с ним не так?

— С настроением? У вас на лице написано.

— Это не настроение. Это лицо такое. От работы.

Она взяла мороженое, кивнула и ушла. А я закрыл дверь с приятным чувством совершённого добра. Добро — оно как газировка: пока совершаешь — пузырится, потом выдыхается, и остаётся приторный осадок.

Выдохлось через минуту.

Стук в дверь.

На пороге — она же. С эскимо в одной руке и пакетом в другой.

— У меня заказ отменили, — сообщила она. — Хотите наггетсы?

Мозг завис, как компьютер перед синим экраном смерти.

— В смысле — хочу?

— В смысле бесплатно. Клиент отменил, ресторану возвращать нельзя, мне есть нельзя.

— Почему нельзя?

— Политика компании. Курьер не должен есть заказы, даже отменённые. Это развращает.

— А отдавать можно?

— Отдавать — пожалуйста. Главное — не есть самой.

Она произнесла это без иронии. Просто констатировала. Так говорят о законах физики или правилах дорожного движения — вещах бессмысленных, но неотменяемых.

Я протянул руку к пакету, и тут сверху раздалось:

— Стоять! Что происходит?

Это был Аркадий Семёнович с пятого этажа. Курил на балконе и наблюдал за происходящим с бдительностью человека, которому больше нечем заняться.

— Наггетсы раздают! — крикнул я.

— Сколько?

— Двенадцать!

— Почём?

— Бесплатно!

Пауза. Потом грохот — Аркадий Семёнович опрокинул пепельницу, торопясь к лестнице. Он нёсся к нам со скоростью, несовместимой с его возрастом и кардиограммой.

Из соседней квартиры выглянула Марина Павловна — в халате с тиграми и бигуди, от количества металла в которых срабатывали бы детекторы в аэропорту.

— Что раздают? — спросила она.

— Наггетсы.

— Кому?

— Всем.

— А я — все?

— А как же.

Курьер стояла посреди лестничной клетки и смотрела на нас, как этнограф на племя, впервые увидевшее огонь. Или наггетсы.

— Значит, вы все хотите, — констатировала она без вопросительной интонации.

— А вы думали, мы откажемся из принципа? — хмыкнул подоспевший Аркадий Семёнович. — Мы люди простые. Бесплатное едим, платное обсуждаем.

Я открыл пакет. Двенадцать наггетсов. Как двенадцать апостолов, только в кляре и без претензий на вечность.

— Делим, — объявил я. — Мне пять, вам по три, один остаётся...

— Мне четыре, — перебила Марина Павловна. — У меня кошка.

— Кошка ест наггетсы?

— Кошка ест всё. Мы с ней в этом похожи.

— Тогда мне три, — согласился Аркадий Семёнович. — Давление.

— При давлении нельзя наггетсы?

— При давлении нельзя много. Три — терапевтическая доза.

Я посмотрел на курьера:

— А вам?

— А мне — мороженое, — она подняла эскимо. — Круговорот калорий в природе.

Это был первый раз, когда я увидел на её лице что-то похожее на улыбку. Не саму улыбку — а её тень. Намёк. Возможность.

Она ушла. Мы остались со своими наггетсами и чувством свершившегося чуда. Чудо было маленькое, в кляре и остывало, но всё-таки чудо.

И тут Аркадий Семёнович произнёс роковую фразу:

— А давайте повторим?

Мы посмотрели на него.

— В смысле — закажем и отменим. Система же работает.

— Это мошенничество, — сказала Марина Павловна.

— Это оптимизация, — возразил Аркадий Семёнович. — Ресторан готовит, курьер везёт, мы едим, все при деле.

— Кроме того, кто платит.

— А никто не платит! В этом красота!

Я хотел возразить. Правда хотел. Но вместо этого сказал:

— Теоретически... если заказывать из разных точек, с разных аккаунтов...

Аркадий Семёнович посмотрел на меня с уважением:

— Вот! Человек мыслит!

Марина Павловна посмотрела с осуждением:

— Вот! Человек деградирует!

Но аккаунт дала.

Через три дня у нас была система. Аркадий Семёнович составил график отмен. Марина Павловна вела учёт полученного в тетрадке с котятами на обложке. Я отвечал за «техническую часть» — то есть придумывал оправдания, почему мы отменяем («передумал», «уехал», «умер дедушка» — последнее использовали трижды, каждый раз другого дедушки).

Курьеры приходили разные. Еда тоже. Наггетсы, бургеры, роллы, однажды — тортик на чей-то несостоявшийся день рождения. Мы съели его с чувством глубокой вины и лёгкой изжоги.

На четвёртый день пришла она. Та самая. Первая. С мороженого которой всё началось.

Только без еды.

— Меня уволили, — сообщила она с порога. — Спасибо за участие.

Мы замерли. Аркадий Семёнович в процессе жевания. Марина Павловна в процессе записи. Я — в процессе осознания.

— Как уволили? — выдавил я.

— Так. По статье. «Систематический перерасход отменённых заказов на контролируемом участке».

— На каком участке?

— На вашем. Аналитики выявили аномалию. Пятнадцать отмен за три дня по одному адресу. Рекорд района.

Аркадий Семёнович проглотил наконец:

— Так это не мы! Это... система! Экономика!

— Экономика, — кивнула она. — Только я в этой экономике была слабым звеном.

Повисла пауза. Тяжёлая, как Аркадий Семёнович после трёх бургеров подряд.

— И что теперь? — спросила Марина Павловна.

Курьер пожала плечами:

— Пойду в другую доставку. Там ещё не знают про ваш кооператив.

Она развернулась к лифту. Я крикнул:

— Подождите!

Она обернулась.

Я сбегал в квартиру. Вернулся с мороженым. Новым. Купленным вчера на всякий случай.

— Вот. Для настроения.

Она посмотрела на меня. Потом на мороженое. Потом снова на меня.

— Вы серьёзно?

— А что?

— Вы меня уволили — и теперь даёте мороженое?

— Ну... — я замялся. — Круговорот же.

Она взяла эскимо. Молча. Без улыбки. Положила в сумку.

— Знаете что, — сказала она. — Вы не плохие люди. Вы просто... наггетсы.

— В смысле?

— Вас приготовили, отменили, и теперь вы ничьи. Болтаетесь между тем, кто заказал, и тем, кто должен съесть.

Она вошла в лифт. Двери закрылись.

Мы остались стоять на лестничной клетке — трое взрослых людей, которые хотели как лучше, а получилось как всегда. Точнее — как у нас.

— Философ, — сказал Аркадий Семёнович неодобрительно. — Тоже мне, Кант в термосумке.

— Между прочим, она права, — сказала Марина Павловна. — Мы и есть наггетсы.

— Она нас обозвала?

— Она нас описала. Это хуже.

Я молчал. Потому что знал: через пару дней мы снова что-нибудь закажем. И снова отменим. И круговорот продолжится. Потому что такова природа человека: мы способны испортить даже собственную доброту — и сделать это с самыми благими намерениями.

А мороженое я всё-таки купил ещё. Про запас.

Мало ли какой курьер придёт в следующий раз.