Бухгалтерия чувств

Мужичок стоял у кассы, как памятник собственной несостоятельности. Щёки его пылали, словно на них кто-то забыл выключить отопление.

— Нет, мне нравятся мужчины, которые держат своё слово, — произнесла красавица в белой шубке и, цокая шпильками, направилась к выходу.

Любовь — странная бухгалтерия. Вкладываешь самолюбие, получаешь убытки. Вкладываешь честность — получаешь недоумение. Вкладываешь зарплатную карту — получаешь шанс. Маленький, как премия за третий квартал.

Она уже толкнула стеклянную дверь, когда он крикнул:

— Стойте!

Побежал за ней. Споткнулся о стойку с акционными товарами. Уронил пирамиду из шампуней. Шампуни покатились по полу, как маленькие бутылочные эмигранты, спасающиеся от режима товарной выкладки.

— Молодой человек! — охранник, возникший из ниоткуда, как совесть, схватил его за рукав. — Вы это куда? А ущерб?

— Какой ущерб? Они же не разбились!

— А моральный? Я эту пирамиду полчаса строил. У меня там система была. Архитектура.

Маргарита обернулась. Она стояла в дверях — белая шубка, шпильки, ценник на духах в сумочке, который мог бы прокормить охранника месяц, а его архитектурные амбиции — три.

— Это ваш кавалер? — спросила она у охранника.

— Это нарушитель товарного покоя, — ответил тот. — Будем составлять акт.

Акт. Магическое слово, от которого в России замирает всё живое. Акт может остановить свадьбу, похороны и даже апокалипсис — архангелы будут ждать, пока человек в форме допишет графу «характер повреждений».

— Какой акт? — возмутился Антон. — Я просто хотел за девушкой...

— Статья 167 УК РФ, — невозмутимо сказал охранник. — Умышленное уничтожение имущества.

— Они не уничтожены! Вон, лежат!

— Лежат — не стоят. Пирамида стояла. Теперь не стоит. Разницу чувствуете?

Маргарита подошла ближе. Шпильки её цокали по плитке, как азбука Морзе: точка-тире-точка — «помогите, тут идиоты».

— Простите, — обратилась она к охраннику, — а вы серьёзно?

— Абсолютно. У нас тут не бардак. У нас концепция.

Антон стоял между пирамидой из поверженных шампуней и женщиной своей мечты, понимая, что жизнь опять подсунула ему квитанцию вместо счастья. Бухгалтер внутри него уже считал убытки: самолюбие — минус сто процентов, репутация — минус двести, шансы на свидание — отрицательная величина, не поддающаяся калькуляции.

— Ладно, — сказал он. — Сколько стоит ваш моральный ущерб?

Охранник задумался. Это был момент, который в учебниках по переговорам называют «пауза для калькуляции наглости».

— Тыща, — выдал он.

— Рублей?

— Нет, бутылок шампуня.

Маргарита рассмеялась. Тем самым смехом — роскошным, переливчатым, от которого у кассира зазвенело в ушах, у охранника дрогнула рука с воображаемым актом, а у Антона что-то щёлкнуло в районе грудной клетки, где, по слухам, находится сердце.

— Знаете что, — сказала она охраннику. — Я куплю у вас эту тысячу бутылок. Символически. Сколько здесь реально лежит?

— Двадцать четыре.

— Отлично. Пробейте мне двадцать четыре шампуня.

Кассир, до этого наблюдавшая сцену с выражением человека, который ждёт конца смены, как верующий ждёт второго пришествия, ожила:

— Вам пакет нужен?

— Не нужен. Пусть лежат. Это теперь инсталляция. Современное искусство. «Падение надежд», холст, шампунь.

Она расплатилась. Охранник смотрел на чек, как Колумб на Америку — с недоверием и смутным подозрением, что его надули.

— Так, — повернулась Маргарита к Антону. — Вы что-то хотели мне сказать? До того как совершили акт агрессии против средств гигиены?

Антон сглотнул.

— Я хотел... Вот.

Он протянул карту. Зарплатную. С оленями на пластике — банк выпустил такую лимитированную серию к Новому году три года назад, и Антон до сих пор не поменял, потому что олени напоминали ему о детстве. Или о том, что он безнадёжен. Или о том и другом.

— Это что? — спросила она.

— Моя зарплата. Пин-код — день рождения мамы. Пятнадцатое августа. Вы сказали, вам нравятся мужчины, которые держат слово. Я сказал, что заплачу. Вот — плачу.

— Но я уже сама...

— Тогда считайте, что это аванс.

— Аванс за что?

Вот тут Антон понял, что загнал себя в логическую ловушку. Как бухгалтер, он знал: аванс — это часть оплаты за услуги, которые ещё не оказаны. Какие услуги он имел в виду? Свидание? Это звучало как проституция. Дружбу? Это звучало как жалость. Любовь? Это звучало как сумасшествие.

— За возможность, — выдавил он. — Возможность доказать, что я не такой идиот, каким выгляжу.

— А каким вы выглядите?

— Мужик в свитере с оленями, которые после стирки стали похожи на ламантинов. Мужик, который роняет пирамиды. Мужик, который предлагает зарплатную карту незнакомке в магазине косметики. По шкале идиотизма это примерно... — он прикинул в уме, — ...девять из десяти.

— Только девять?

— Десятка — это уехать в Сочи на корпоратив и вернуться с татуировкой «Валера» на плече, хотя ты не Валера и никакого Валеру не знаешь. Я пока не дотягиваю.

Маргарита смотрела на него. В её глазах происходило что-то сложное — как будто она тоже вела какую-то внутреннюю бухгалтерию, где в графе «приход» стояли банкиры, рестораторы и телеведущие, а в графе «расход» — вера в людей.

— У меня есть недостаток, — сказала она вдруг.

— Какой?

— Я храплю. Громко. Как трактор «Беларусь» на холостом ходу.

Антон моргнул.

— Это... неожиданно.

— Все думают, что красивые женщины идеальны. Духи за двести тысяч, шубка, шпильки — и никаких изъянов. А я храплю так, что бывший ресторатор спал в гостиной. А бывший телеведущий записал на диктофон и хотел выложить в интернет, но я пригрозила рассказать, что он красит волосы.

— Вы... шантажировали телеведущего своим храпом?

— Технически — его враньём. Но храп был катализатором.

Антон почувствовал, как внутри него что-то переключилось. Как будто мир, который секунду назад был набором враждебных обстоятельств (охранники, акты, упавшие шампуни, невозможные женщины), вдруг стал смешным. И тёплым. И почему-то — своим.

— Маргарита, — сказал он. — Я приглашаю вас в чебуречную. На Таганке. Там чебуреки, от которых плачешь. И там громко. Очень громко. Так что если вы вдруг захрапите — никто не заметит. Даже трактор «Беларусь».

Она протянула ему телефон — на экране уже светился набранный номер.

— Позвоните мне. Сейчас. Чтобы у меня сохранился ваш.

Он позвонил. В тишине магазина (охранник ушёл собирать пирамиду заново, кассир смотрела в телефон) раздалась мелодия звонка.

«Полёт валькирий» Вагнера. На максимальной громкости.

— Рингтон от бывшего ресторатора, — пояснила Маргарита. — Он говорил, что это отражает мой характер.

— Он был прав, — сказал Антон. — Но я бы поставил «Марш авиаторов». Там про стальные руки-крылья. Это ближе к теме.

Они вышли из магазина. На улице шёл снег — мелкий, колючий, февральский. Тот сорт снега, который не для красоты, а для проверки: готов ли ты мёрзнуть ради чего-то стоящего?

Антон был готов.

— В субботу? — спросила она. — Чебуречная?

— В субботу. Чебуречная. Я забронирую столик.

— Там бронируют столики?

— Нет. Но я попробую. Бухгалтеры любят бронировать. Это даёт иллюзию контроля.

Она ушла — белая шубка растворилась в снегопаде, как мечта, которая решила ненадолго стать реальностью.

Антон всё ещё стоял на крыльце, когда дверь магазина приоткрылась. Высунулась голова охранника.

— Эй! Мужик!

Антон обернулся.

— Чего?

— Ты пирамиду заново не поможешь собрать? А то мне одному — до вечера.

— Не могу. У меня свидание в субботу.

— И чё?

— Надо подготовиться. Морально.

Охранник посмотрел на него с уважением. Или с завистью. Или с тем чувством, которое охранники испытывают к людям, у которых есть планы на субботу, отличные от просмотра сериалов про ментов.

— Ладно, — вздохнул он. — Удачи. И олени у тебя на свитере — нормальные. Мужские олени.

— Спасибо, — сказал Антон.

И пошёл домой, чувствуя себя человеком, у которого олени — мужские, свидание — в субботу, а жизнь — наконец-то в плюсе.

Он шёл и думал о том, что любовь — это единственная статья расходов, которая никогда не сходится. Вкладываешь рубль — получаешь или ноль, или бесконечность. Третьего не дано.

Он выбрал бесконечность.

И пошёл домой гуглить, как забронировать столик в чебуречной, где столиков не бронируют.