Застывшее мгновение

В семнадцать лет человек состоит из гормонов и комплексов в пропорции один к одному. Остальное — вода и кости. В этом возрасте ты выходишь на улицу не просто так, а с целью поразить человечество. Но человечество, как назло, занято: оно стоит в очередях.

Дело было зимой, в эпоху, когда слово «гаджет» сочли бы ругательством, а фотоаппарат весил как кирпич и требовал высшего технического образования. Мы с родителями пошли в универмаг. Родители — это такие люди, которые всегда знают, что тебе нужно, и это всегда оказывается шапка-ушанка, в которой ты похож на пленного румына.

В универмаге было жарко, как в преисподней, если бы черти топили углем. Люди двигались плотной массой, шурша болоньевыми куртками. Я шел в кильватере отца, нагруженный покупками. В правой руке — коробка с набором эмалированных кастрюль «Хозяюшка», в левой — колючий шерстяной ковер, свернутый в трубку. Я напоминал навьюченного ишака, который осознал тщетность бытия.

И вдруг — просвет. Отдел парфюмерии. Ароматы гвоздики, ландыша и пота смешивались в причудливый коктейль. И там стояла Она.

Девушка неземной красоты. В синей шапочке. Глаза такие, что в них можно утонуть, даже если умеешь плавать кролем. Она держала флакончик духов, нюхала его и щурилась.
Мой организм, измученный кастрюлями, дал сбой.
Сработал какой-то древний инстинкт. Я замер. Ноги приросли к полу. Руки с кастрюлями одеревенели. Дыхание перекрыло, как вентиль в ЖЭКе.

Я стоял и смотрел. Рот приоткрыт, глаза остекленели, из-под шапки пар валит. Вид, наверное, был такой, будто я увидел конец света и он мне понравился.

Она подняла глаза. Увидела меня — странную статую с ковром. И, вопреки здравому смыслу, улыбнулась. Не насмешливо, а так... лучезарно. Словно принца увидела. Хотя принц был в потном пуховике и с «Хозяюшкой».

Я попытался ответить. Хотел сделать мужественное лицо. Но лицевой нерв заклинило на фазе «испуг». Я просто выпучил глаза еще сильнее, став похожим на филина с расстройством желудка. Воздуха не хватало, я начал багроветь, но оторваться не мог. Это был гипноз. Химия. Физика твердого тела.

И тут идиллию разрушил бас.
Рядом с ней нарисовался мужчина. Отец. Крупный, в мохеровом шарфе, с лицом человека, который может взглядом забивать гвозди.
Он посмотрел на дочь. Потом перевел тяжелый взгляд на меня. Осмотрел кастрюли, ковер, мое пунцовое лицо и остановившийся взгляд.

Повисла пауза. Я ждал расстрела. Или хотя бы вызова санитаров.
Но мужчина вдруг наклонился к дочери и громко, с интонацией экскурсовода в Кунсткамере, произнес:

— Ира, ты бы сфотографировала.
— Что? — не поняла она.
— Его, — кивнул он на меня. — Сфотографируй. Чтобы было что вспоминать.
— Зачем, пап?
— Потому что пройдет десять лет, — философски заметил он, глядя мне прямо в переносицу, — ты выйдешь замуж, начнутся пеленки, котлеты, муж лысый на диване... Тебе станет грустно. Ты достанешь карточку, посмотришь на это чучело... и поймешь: а ведь ты сейчас счастливо живешь! Всё познается в сравнении, дочка.

И похлопал меня по ковру:
— Молодец, парень. Держи фасон. Не выдыхай.

Они ушли к кассе. А я так и стоял. Воздух со свистом ворвался в легкие только через минуту.

Прошли десятилетия. Нет уже того универмага, нет кастрюль, ковер давно съела моль. Но я до сих пор помню тот момент. И иногда мне кажется, что я всё еще стою там, с невидимым ковром, не дышу и работаю эталоном для сравнения с чужим счастьем.