Воздушная тревога кошелька

В Ховрино светало. Солнце робко пробивалось сквозь смог, стараясь не задеть датчики освещённости, чтобы не платить за аренду неба. Я проснулся от того, что перестал дышать. Экономил во сне.
На стене зловеще мигал счётчик «Легкое-4». Красная лампочка намекала: лимит бесплатных вдохов исчерпан. Дальше — по коммерческому тарифу. А у меня до зарплаты оставалось три тысячи вдохов и два зевка. Зевки нынче шли по курсу элитного алкоголя — слишком много кислорода потребляется за раз.

Я встал, стараясь не делать резких движений грудной клеткой. В нашем дворе, переименованном в «Эко-кластер имени Греты Тунберг», действовал закон сохранения чистоты: хочешь жить — не порть атмосферу своим присутствием.
Вышел на улицу. Воздух был чист и стерилен, как в операционной перед вскрытием. Посреди двора стояла Аглая, председатель ТСЖ и верховная жрица экологии. На её лице красовалась борода из натурального ягеля. Она утверждала, что растительность на лице задерживает тяжелые металлы и дурные мысли.
— Гражданин Петров! — голос Аглаи звучал как скрежет пенопласта по стеклу. — Датчик показывает, что вы сейчас вздохнули с облегчением.
— Ну и что? — прошептал я, зажимая нос.
— А то! Вздох облегчения содержит повышенную концентрацию эндорфинов, которые, вступая в реакцию с азотом, вызывают эрозию асфальта. Штраф — пятьсот рублей.
— Помилуйте, Аглая Сигизмундовна! — взмолился я. — Я не с облегчением, я с тоской!
— Тоска — это углекислый газ. Это можно. Но по льготному тарифу только для пенсионеров.

На скамейке сидел Кузьмич. Старик был живой легендой сопротивления. Он курил «Беломор», но как! К его лицу была примотана сложная конструкция из банок из-под горошка, шлангов от клизмы и старого пылесоса «Ракета».
— Это что? — кивнул я на агрегат.
— Рекуператор, — прогудел Кузьмич сквозь систему. — Дым проходит через угольный фильтр, потом через марлю, потом через святую воду. На выходе — чистый ладан. Я не курю, я двор освящаю.
— А меня вот за вздох штрафуют, — пожаловался я.
— Это ерунда, — махнул рукой Кузьмич, и агрегат угрожающе зашипел. — Вчера Иванова оштрафовали за то, что он вспотел. Испарения тела нарушают озоновый слой. Он теперь ходит в полиэтилене, преет внутри. Замкнутый цикл!

Тут случилось страшное. Организм, измученный воздержанием, взбунтовался. Внутри меня что-то булькнуло. Вчерашний винегрет вступил в реакцию с утренним стрессом. Произошел несанкционированный, беззвучный, но, увы, химически насыщенный выброс.
Датчики на столбах завыли сиреной воздушной тревоги. Табло над подъездом загорелось красным: «ВНИМАНИЕ! БИОЛОГИЧЕСКАЯ АТАКА! УРОВЕНЬ МЕТАНА КРИТИЧЕСКИЙ!»
Аглая подскочила ко мне, тыча в лицо газоанализатором.
— Ага! Диверсия! Пробой атмосферы в секторе заднего кармана брюк!
— Это не я! — кричал я. — Это Кузьмич! У него рекуператор протек!
— Суд разберет! — рявкнула Аглая.

Меня поволокли к «Зелёному Алгоритму». Это была гордость района — деревянная будка, внутри которой сидела специально обученная нейросеть. Точнее, так нам говорили. На самом деле там сидел бывший бухгалтер ЖЭКа Семен Палыч, которого уволили за пьянство, но оставили в качестве искусственного интеллекта за еду.
Меня втолкнули в будку. Внутри пахло перегаром и старыми подшивками газет.
— Имя? — раздался голос из динамика.
— Петров.
— Нарушение?
— Неконтролируемый выброс метана с отягчающими обстоятельствами в виде винегрета.
За стенкой что-то зашуршало, звякнуло стекло. Алгоритм «думал».
— Гражданин Петров, — наконец прохрипел Искусственный Интеллект. — Согласно поправке 8 к закону о ветрах, вы должны компенсировать ущерб природе. Вам предлагается два варианта наказания.
— Каких? — с надеждой спросил я.
— Первое: штраф пять тысяч и публичное извинение перед березой. Второе: отработка. Вы должны будете в течение часа ходить по двору и вдыхать выхлопные газы мусоровоза, преобразуя их в кислород своими легкими.
— А третий вариант есть? — робко спросил я. — У меня есть смягчающее обстоятельство.
— Какое?
— Я могу доказать, что мой газ — природный. А значит — национальное достояние!

За стенкой повисла тишина. Слышно было, как скрипят мозги бухгалтера Палыча. Логика была железная. Газпром — национальное достояние. Я произвожу газ. Значит, я — маленький ходячий Газпром. Штрафовать меня — значит подрывать экономику страны.
— Хм... — озадаченно выдал Алгоритм. — Нестандартный запрос. Требуется обновление базы данных. Ошибка 404. Логика не обнаружена.

Будка затряслась. Из щели для выдачи чеков повалил дым. Палыч, видимо, перегрелся от умственного напряжения.
Дверь открылась, и я вывалился наружу. Аглая стояла с блокнотом наготове.
— Ну что? Какой вердикт?
— Оправдан! — гордо заявил я, поправляя ремень. — Признан стратегически важным объектом газодобывающей промышленности. Теперь мне полагаются субсидии на горох и фасоль.
Кузьмич одобрительно загудел в свой пылесос. Аглая позеленела, слившись со своей бородой.

Я шел домой победителем. Конечно, дома я снова заклею окна и буду дышать через тряпочку. Но здесь, во дворе, я понял главное: в борьбе с абсурдом побеждает только ещё больший абсурд. И если они хотят налог на воздух, мы будем платить им вакуумом. Потому что в голове у них его и так предостаточно.