Хуан Рамон Хименес «Платеро и я»: IX. «Первые смоквы»

Начало 

Перевод: Евгений Ерофеев (Ганс Сакс), Анастасия Ладанаускене
Иллюстрация: Ольга Сафонова

IX
Первые смоквы

Был рассвет, туманный и сырой, хороший для инжира, и ровно в шесть мы отправились в Рику полакомиться.

Под большими столетними фигами, чьи стволы обвивали холодные тени, будто юбка пышные бедра, всё ещё дремала ночь. И широкие листья — какие носили Адам и Ева — хранили тонкую, жемчужную ткань росы, обелившую мягкую зелень. Оттуда, изнутри, сквозь низкую изумрудную листву виднелась заря, которая с каждым мгновением всё живее окрашивала в розовый бесцветные покровы востока.

...Мы понеслись, сумасшедшие, посмотреть, кто быстрее добежит до каждой смоковницы. Росилья ухватилась со мной за первый лист одной из них, задыхаясь от смеха и сердцебиения. «Потрогай». Она положила мою руку на своё сердце, над которым её юная грудь поднималась и опускалась, как маленькая пленённая волна. Адела бежала с трудом, полная крошка, и злилась, что осталась далеко позади. Я сорвал несколько спелых фиг для Платеро и положил на старый пень, чтобы он не скучал.

Разозлённая своей неуклюжестью Адела со смехом на устах и слезами на глазах начала перестрелку. Одна фига разбилась о мой лоб. Росилья и я последовали примеру, и больше, чем когда-либо ртом, мы поглощали инжир глазами, носами, затылками с истошными криками, которые, как бесцельные плоды, падали в свежие лозы рассвета.

Одна фига попала в Платеро, и он стал мишенью безумия. Так как он, несчастный, не мог ни защититься, ни возразить, я принял его сторону, и мягкий голубой поток понёсся во всех направлениях, будто стремительная шрапнель...

Двойной смех, тихий и усталый, прозвучавший с земли, выразил девичью капитуляцию.

***