Перевод рассказа «Американский голем» Уэстон Окс

Во вторник я бродил по старому району Кабула, где минареты возвышаются, невзирая на постоянные бомбежки. Мужчины замолкали и вглядывались в меня, словно знали, что я задумал. Женщины, закутанные в порошково-голубые бурки, поспешно удалялись. Даже дети разбегались врассыпную, стоило мне, прихрамывая, приблизиться к их ватаге. Белый человек, бредущий среди них, с лицом, скрытым черно-белым шемагом, в длинной пуштунской рубахе и штанах, — но для тех, кто способен отличить, безошибочно американец, — внушал им тревогу.

Я не обращал на них внимания. Созданный с определенной целью, я был на задании: убить человека, который убил моего брата. Не настоящего брата, разумеется, а того, кому я обязан своим существованием. Он — дитя Ширы и Эмиля Драхманов, я — человек, поднятый из грязи и песка Нью-Мексико — земли его рождения, земли моего рождения и земли, где его похоронили в тот самый день, когда я родился.

Мой ненастоящий брат, Исаак, погиб три года назад, когда ехал по трассе Массуд. Секунду он находился в машине, направлявшейся в аэропорт для краткосрочного отдыха посреди командировки, а в следующую — его поглотила ярость придорожной бомбы, вгрызаясь в него, трех других американских солдат в его «Хаммере» и семерых афганских гражданских лиц, включая врача, студента, изучавшего социальную работу, и ребенка, впервые приехавшего в город на операцию на легких.

В среду за мной гналась военная полиция. Я самовольно покинул расположение армии. Если бы они меня поймали, то отправили бы домой. К тому же за бетонными блоками «T-уолл» и вооруженными часовыми было слишком трудно найти мою цель. Так я был ближе к людям, а значит, ближе и к нему, где бы он ни находился в этом трехмиллионном городе.

В четверг я стал свидетелем того, как мужчина на велосипеде въехал в толпу и привел в действие взрывное устройство. Он пролился дождем, словно ненавистное конфетти на несуществующем параде, звук его смерти эхом разнесся по улицам и ушел ввысь, к Гиндукушу.

В пятницу я встретил женщину из посольства. Странно было видеть, как она учит кататься на скейтборде группу детей. Помню, мой создатель шептал мне об Исааке и его любви к Тони Хоуку, о годах, проведенных им на скейтборде, прежде чем он вырос и стал солдатом. Скейтборды заставили меня остановиться и наблюдать. Ее глаза заставили меня остаться. А ее голос пленил мое сердце, слепленное из глины.

Я до сих пор задаюсь вопросом: это мое представление о том, что понравилось бы Исааку, или же это чувство, которое я испытал, было моим собственным изобретением? Может ли такое существо, как я, испытывать эти эмоции? Я чувствовал гнев. Я чувствовал страх за других. Так почему бы не любовь?

— Ты не местный, — сказала она, произнеся эту избитую фразу, заметив, как я сижу в тени инжирного дерева, лишь мои глаза видны в прорези шемага.

Я не ответил.

Мгновение спустя она спросила:

— Ты из какого-нибудь другого посольства? Тебе, наверное, небезопасно здесь находиться.

— Вам тоже небезопасно, — сказал я.

Она усмехнулась:

— У меня есть охрана. — Она указала на шестерых мужчин, рассредоточенных по парку, каждый в тяжелых бронежилетах и кевларовых шлемах, с HK 416 в руках. — У тебя американский акцент. Если так, то тебе точно нельзя быть за стенами. Что ты здесь делаешь?

— Ищу кое-кого.

— Кого именно?

— Я бы предпочел не говорить.

Ее улыбка исчезла:

— Почему?

— Я бы предпочел не говорить. — Я встал. Один из ее солдат-охранников пристально смотрел на меня и, казалось, был готов подойти для выяснения. Я повернулся, чтобы уйти.

Я отошел, наверное, шагов на двенадцать, когда она сказала:

— Надеюсь, ты найдешь того, кого ищешь.

Я тоже, — подумал я. Потом произнес это вслух, но был уже слишком далеко, чтобы она могла услышать.

Я не помню ничего до своего пробуждения. Мое первое воспоминание — как я очнулся уже полностью сформировавшимся в навахоской глинобитной хижине, притаившейся в тени гор Чуска в Нью-Мексико. Рядом со мной стоял мой создатель. Рядом с ним — древняя женщина из племени навахо. Она размахивала пучком тлеющего шалфея, напевая сухим, как бумага, голосом. Мой создатель провел указательным пальцем правой руки по моему лбу, вырисовывая на нем еврейское слово nqm, которое, как я знал, означало «месть». Но даже «месть» была совершенно недостаточным переводом для полного смысла nqm. Я чувствовал, как эта метка определяет меня — идея общности, пострадавшей от преступления, которое может быть восстановлено только деянием, которое мне суждено совершить.

Я сел, и луч пятнистого солнечного света, косо падавший в окно, упал на меня. Я сделал первый вдох.

У меня была цель.

У меня было знание.

У меня было желание nqm.

Я снова оказался в парке, где дети катались на скейтбордах. Половина из них были девочки, их яркие головные платки резко выделялись на фоне черной, белой и серой одежды. Все были в налокотниках и наколенниках; у девочек они были розовые, у мальчиков — синие. Я читал кричащие плакаты, развешанные вокруг скейт-парка. Хотя они были написаны на дари, я читал их так же легко, как на любом другом языке.

Расширение прав и возможностей молодежи.

Гордость.

Бери ответственность.

Схвати свое будущее.

Познай себя.

Любовь.

Мир.

Все западные идеи для афганского сознания. Похоже, та женщина из посольства использовала скейтбординг как механизм для социальных перемен. Легче изменить детей, чем взрослых. Я мог это понять.

В третий раз, когда я пришел туда, я снова увидел ее. Она подошла и села рядом со мной.

— Я знаю, кто ты.

Я посмотрел на нее.

— Сомневаюсь, — наконец сказал я.

— Капрал Айзея Драхман, бывший военнослужащий Национальной гвардии Нью-Мексико. Твоя командировка закончилась три месяца назад. Ты в самоволке, солдат.

Я взглянул на ее охранников, которые были на своих местах и смотрели наружу, затем снова на нее.

— Вы знаете меня, но я не знаю вас.

— Зови меня Сэм, — сказала она, протягивая руку.

Я взял ее, ощутил мягкость и пожал. Часть меня хотела никогда не отпускать эту руку, возможно, даже забрать ее с собой. Она облегчила мое решение, высвободив свою руку.

— Холодная, — сказала она, виновато улыбаясь. — У тебя такие холодные руки.

— Таким уж меня сделали, — сказал я, говоря ей больше правды, чем она знала.

Она потерла руки, говоря и наблюдая за детьми, скользящими вверх и вниз по деревянным рампе.

— У тебя необыкновенные глаза. Я знала, что уже видела их где-то. У нас в посольстве есть твое досье. Почему ты не вернулся, когда твое подразделение отправилось домой? Почему остался здесь? Должен сказать, ты один из немногих людей, о которых я слышала, кто решил остаться. Остальные были по крайней мере афгано-американцами.

— Моя миссия не завершена. — То, что я сказал это, немного удивило меня самого. Но я решил быть с ней честным. В конце концов, худшее, что могло случиться — она решит, что я сумасшедший, и не поверит мне.

— В твоем деле сказано, что ты был водителем грузовика. Ты хочешь сказать, что находишься на секретном задании правительства? — Она одарила меня быстрой улыбкой.

— Не для правительства.

— Ты говорил, что ищешь кого-то. Это твоя миссия? Кто это?

— Мулла Вор Гуль.

Она уставилась на меня.

— Все его ищут. Что заставляет тебя думать, что ты сможешь его найти?

— Что заставляет тебя думать, что я не смогу?

— Он один из самых разыскиваемых людей во всем Афганистане. — Потом ее глаза сузились. — Я читала в отчете, что твой брат погиб в результате инцидента несколько лет назад. Все дело в этом, да? Вор Гуль — лидер «Хаккани». Он взял на себя ответственность?

— Взял.

Она долго смотрела на меня, потом покачала головой.

— Господи. Ты собираешься убить его, не так ли?

Я кивнул, но мне становилось не по себе. Я начал вставать, но она положила руку мне на плечо.

— Можно мне увидеть твое лицо? — тихо спросила она.

Я колебался, затем размотал шемаг.

Она оглядела меня, слегка склонив голову набок.

Затем я снова намотал ткань вокруг головы и лица, встал и поспешно ушел. Теперь, когда она знала, что я задумал, я чувствовал себя в опасности. Опустив голову, я прошмыгнул мимо охранников в сгущающиеся сумерки.

Мой создатель пробыл со мной две недели, прежде чем я был готов покинуть убежище моего рождения. Старая женщина кормила нас и все время подбрасывала мескитовые дрова в очаг. Его звали Йорам Драхман, и он был дедушкой Исаака. Он объяснил мне, что я — голем наших дней, созданный по древнему образцу. Не грубое подобие, защищавшее Прагу много веков назад, а искусно созданное перевоплощение его внука.

«Я всю жизнь проработал на израильскую армию, создавая батальоны таких инструментов, как ты, каждый из которых был немного лучше предыдущего. Пока я не решил, что пришло время сделать одного для себя.

Искусство пришло к нашему народу из Китая тысячу лет назад, — продолжал он рассказывать мне. — Они использовали големов тысячелетиями, кульминацией стало создание Терракотовой армии первого императора Цинь. Но если китайцы создавали своих големов для защиты, мы создаем своих как охотников. И ты, Айзея, будешь моим охотником».

Днями и ночами он рассказывал мне все, что знал о моем не-брате и его убийце, Мулле Вор Гуле. Обладая способностью никогда не забывать, информация накапливалась, пока однажды я не был готов уйти. Он сделал для меня фальшивые документы, согласно которым я был новобранцем, переведенным в Национальную гвардию Нью-Мексико.

Я услышал это имя через два дня после нашего последнего разговора с Сэм. Мулла Вор Гуль, — прошептал один мужчина другому, когда они курили сигарету в переулке. Я был в двух кварталах от них, когда они произнесли его в первый раз, но они были в поле зрения, когда произнесли его во второй раз. Всего лишь шепот, это имя тем не менее прозвучало для меня набатным колоколом.

Я последовал за ними, когда они сели в автобус, направлявшийся в Шаре-Нау. Когда они вышли, вышел и я. Они заметили меня, но я опустил глаза и позволил им уйти. Прошел час, но в конце концов я снова нашел их, наведясь на их голоса на третьем этаже старого советского многоквартирного дома. Я присел, прислонившись спиной к зданию, и слушал — мой слух был во много раз острее, чем у любого человека.

Они говорили об американских солдатах. Они говорили о необходимости очистить землю от нашей вони. Они говорили о бомбах. Они говорили о мести. Я не мог не улыбнуться. Я знал о мести больше, чем они могли когда-либо надеяться узнать.

Я был местью.

Эти двое ушли на следующее утро. Я следовал за ними по всему городу, то достаточно близко, чтобы слышать, то слишком далеко, пока они снова не вернулись. Они снова говорили об американских солдатах и бомбах. Затем они упомянули Вор Гуля. Они произнесли его имя благоговейно. Затем они сказали слова, которые меня встревожили. Они говорили о скейтбордах, и они также говорили о бомбах.

Я пошел к ним.

Я сломал ноги одному и руки другому. Я привязал их к стульям и обыскал их скудное жилище. В одной из комнат я нашел карты, приклеенные скотчем к стене, а также коллекцию одноразовых предоплаченных мобильных телефонов.

— Чего ты хочешь? — спросили они.

— Вор Гуля.

Их спины напряглись, несмотря на боль.

— Мы не скажем тебе.

Тогда я сломал остатки их рук и ног. Один потерял сознание. Другой тихо всхлипывал, слишком уставший, чтобы продолжать кричать.

— Расскажите мне о скейтбордах, — произнес я, сидя на корточках между ними и следя взглядом за тараканом, торопливо пересекавшим пол. — Расскажите мне о скейтбордах и бомбах.

И они мне рассказали.

Затем я убил их.

В последний день моего создания мой создатель привел родителей Исаака. Шира была в слезах и бросилась к отцу. Эмиль стоял в дверях, его лицо было неразличимо в тени.

— Ты не должен этого делать, папа! — плакала она.

Мой создатель взял ее за плечи и отстранил на расстояние вытянутой руки.

— Это мой выбор. Так должно быть сделано.

— Исаак бы этого не хотел, — сказала она.

— Исаак понял бы это лучше, чем вы оба. — Он пристально посмотрел на зятя. — Уведи жену.

Эмиль подошел и обнял ее за плечи.

— Просто позволь ему сделать это, черт возьми.

Мой создатель стоял, возвышаясь надо мной, пока я лежал на спине на столе.

— Исаак понимал необходимость быть частью чего-то большего, чем ты сам. Он знал, как важно защищать то, что любишь.

— Но это Америка, папа. А не Израиль.

— Наши две страны не так уж и отличаются. Америка так же окружена врагами, как и Израиль. Не обманывай себя, думая, что океаны могут ее защитить. Раньше не защитили, и сейчас не защитят. Единственный способ защититься — найти и убить своих врагов.

Эмиль покачал головой.

— Хватит, старик. Твоя дочь переехала сюда со мной, чтобы уйти от таких мыслей.

Мой создатель рассмеялся.

— И посмотри, что хорошего из этого вышло.

— Чего ты от нас хочешь? — спросил Эмиль.

— Быть свидетелями вашей мести. — Он положил руку мне на голову. — Восстань и представься, мой американский Голем.

Я сел и уставился на родителей человека, из которого был сделан. Мой создатель сжег его и перемолол, затем смешал его останки с землей. Я чувствовал связь с этими двумя людьми передо мной. У меня были воспоминания о них, фрагментарные и хаотичные.

— Он... он выглядит как человек, — сказала Шира.

— Он похож на него. — На глазах Эмиля выступили слезы. — Проклятье.

— Мое величайшее творение. Он будет братом Исаака.

— Здравствуйте. Меня зовут Айзея... Айзея Драхман, — сказал я, впервые говоря с кем-то, кроме моего создателя.

— Боже милостивый, — прошептал Эмиль.

— Не Бог. Голем, — сказал мой создатель.

Я протянул руку, когда воспоминания Исаака нахлынули на меня, как буря. Я не мог сдержаться и сказал:

— О, мать...

Тогда она упала в обморок.

Меня тянуло обратно к скейтбордистам и из-за беспокойства за их безопасность, и из-за чего-то ненасытного в Сэм. Те два мелких боевика «Хаккани» знали только, что парк — цель. Они не знали когда, но полагали, что нападение произойдет скоро. Я чувствовал необходимость предупредить кого-то. Я чувствовал необходимость спасти их, что казалось странным, потому что я никогда не чувствовал влечения ни к чему, кроме моей единственной миссии. Даже когда я притворялся солдатом, это было для того, чтобы попасть сюда и найти Вор Гуля. Знал ли я интуитивно, что это то, чего хотел бы Исаак, или это был я? Была ли разница?

Когда я прибыл, Сэм работала с девочками, ставила их в позы и фотографировала. Я сел на свое обычное место под инжирным деревом. Я просидел там три или четыре минуты, когда подошел мужчина и сел рядом со мной. На нем была поло под бронежилетом и штаны 5.11. На нем были «Рей-Бэны», и светлые волосы были острижены слишком коротко, чтобы их можно было причесать. На поясе, спереди на бронежилете, в кобуре для перекрестного выхвата висел пистолет 9 мм.

— Я Скотт, — сказал он. Он не пожал мне руку и даже не взглянул на меня. Вместо этого он пристально смотрел на скейтбордистов. — Я слышал, ты ищешь Вор Гуля.

Сэм рассказала кому-то обо мне. Неужели мое желание поставило под угрозу мою миссию? Это и значит быть человеком? Я проклял себя.

Словно читая мои мысли:

— Не нервничай и не волнуйся. Мы не собираемся тебе мешать. — Он дал мне время осмыслить это, затем добавил: — Я тоже работаю в посольстве.

— Чего вы хотите? — спросил я.

— Того же, чего и ты. Нам все равно, сделаешь это ты или мы доберемся до него первыми. Мы просто хотим его уничтожить.

Подошла Сэм и села по другую сторону от меня.

— Вижу, ты познакомился со Скоттом.

Я повернулся к ней.

— Грядет опасность.

Ее улыбка исчезла.

— Это еще что значит?

— Я нашел двух человек, говоривших о Вор Гуле и этом скейт-парке.

— Когда? Где? — потребовал Скотт, впервые взглянув на меня.

— Временных рамок нет. Думаю, скоро. — Я увидел, как они обменялись взглядами с Сэм, и тогда я понял правду. — Вы знали. Нет, вы это спланировали. Это место, эти дети — это приманка.

В глазах Сэм укоренилось смущение. Она не могла встретить мой устойчивый, вызывающий взгляд.

— Мы думали, что это может быть слишком лакомой целью, особенно после статьи в журнале Time на прошлой неделе. Но дети в безопасности. Им никогда не грозила опасность.

— Вы обманываете себя, если верите в это. — То, что притягивало меня к Сэм, теперь стало лишь тенью былого. Она говорила о холодности моей кожи. Это было ничто по сравнению с пустой пещерой ее сердца.

— Где эти два боевика? — спросил Скотт.

Я дал ему адрес.

— Они мертвы, — сказал я.

Глаза Сэм расширились.

— Ты убил их?

Я смотрел, как девочка лет двенадцати летит вниз по рампе, колени слегка согнуты, руки грациозно рассекают воздух.

— Это то, что я делаю.

— Можешь объяснить мне, почему нет никаких записей о тебе до прошлого года? — спросил Скотт, его голос внезапно стал официальным.

— Я бы предпочел не говорить.

— В записях ты значишься как брат Исаака Драхмана, но он никогда не указывал брата или сестру ни в каких своих документах.

— Ничем не могу помочь, — сказал я.

Скотт настаивал:

— На кого ты работаешь?

Я рассмеялся. Он думал, что я шпион. Он бы никогда не понял, поэтому я просто не ответил.

— Ты же знаешь, мы можем забрать тебя, если захотим, — сказал он.

— Я думал, ты сказал, что не собираешься мне мешать.

— Это было до.

— До чего? До того, как я дал вам наводку, которая, возможно, поможет найти Вор Гуля? До того, как я дал вам информацию, которая спасет жизни?

Они переглянулись. Все шло не по их плану. Так грустно, когда реальность вторгается в хорошо продуманный замысел. Я решил задать свои вопросы.

— Что вам известно о Вор Гуле? Вы знаете, где он?

— У нас есть данные, что он покинул свое убежище в Вазиристане и направляется в Кабул. — Скотт протянул руку и схватил меня за запястье. — Дай мне увидеть твое лицо.

Я высвободился из его хватки.

— Что, по-твоему, ты хочешь увидеть?

Он снова схватил меня за запястье, и я снова высвободился.

— Я просто хочу увидеть... Ты не человек, не так ли?

Вопрос ошеломил меня.

— Что ты такое? — Его глаза были прикованы ко мне в ожидании ответа.

— Я голем.

Его лицо застыло.

— Святое дерьмо, — наконец сказал он. — Ты один из них. Зачем тебя создали?

— Ради Исаака Драхмана.

— Ты обладаешь свободой воли? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Как можно знать такое?

— Ты один или есть еще такие, как ты?

Я решил, что настала моя очередь задать вопрос.

— Как ты узнал?

Он не колебался с ответом:

— Дед Исаака в нашем списке наблюдения. Мы знаем, что он путешествовал из Израиля в Америку и пробыл там несколько недель. Он часть особого подразделения ЦАХАЛ, которое мы пытались понять.

Тот факт, что он знал это, не оставлял сомнений, в каком отделе посольства он работает.

— Ты ненастоящий, — сказала Сэм, ее голос был полон благоговения.

Я повернулся и положил руку ей на щеку, чувствуя мягкость, тепло живой плоти.

— Это кажется тебе ненастоящим?

Она отшатнулась от моей руки.

— Прости, я имела в виду, что ты не человек. Я думала, Скотт сошел с ума, когда пришел ко мне со своей идеей.

Скотт прервал:

— Что случилось с Йорамом Драхманом? У нас нет записи о том, что он покидал Америку.

— Он мертв.

Это заставило его замолчать.

— Ты убил его?

— Это личное.

— Он создал еще?

— Это личное.

Теперь пришла его очередь смеяться.

— Голем, требующий соблюдения личной тайны.

Я пожал плечами.

— Почему бы и нет? Я так же жив, как и ты.

Он покачал головой.

— У нас есть души.

— Откуда ты знаешь, что у меня ее нет?

— Иисус, — только и смог сказать он.

Я встал, готовый уйти.

Скотт ничего не сказал, но Сэм остановила меня и протянула руку. В ней был мобильный телефон.

— Вот, возьми. — Когда я замешкался, она сказала: — Это позволит нам отслеживать тебя и знать, где ты находишься. Мы также можем позвонить и сообщить тебе, если у нас будет информация о Вор Гуле.

Я взял телефон и ушел. Милю спустя я бросил его в тележку, запряженную ослом, направлявшуюся за город.

Они пришли за мной на следующий день. Все их разговоры о том, чтобы позволить мне продолжить мою миссию, ничего не значили. Я заметил, что они следуют за мной на бронированном внедорожнике сразу после полудня. Я проходил мимо двух пятничных продовольственных рынков, где фермеры привозили свои собственные фрукты и овощи, часто на ослиных повозках. Я медленно двигался сквозь толпу, словно разглядывая товары. Но, как всегда, я прислушивался к любому упоминанию Вор Гуля. Я мог расслышать это имя, даже произнесенное шепотом.

Внедорожник был в обоих местах. Я решил завести их в одно известное мне место. Я захромал, пробираясь по переулку, который заканчивался тупиком между тремя четырехэтажными зданиями. Я ждал, пока внедорожник с ревом не влетел в это пространство. Четверо мужчин выскочили из машины и заняли позиции вокруг меня. Это были оперативники. Вероятно, из TF 310 или 240. От их шлемов до наколенников, от бронежилетов, почти скрытых под черными рубашками на размер больше, до того, как они держали свои HK, — все говорило о том, что эти люди — профессионалы. Они излучали уверенность. Они явно многое повидали.

Жаль только, что они никогда не сталкивались с големом, иначе бы знали, что делать.

— В чем дело? — спросил я, решив не притворяться.

— Мистер Скотт сказал, что вы должны пойти с нами. — Говорящим был мускулистый чернокожий мужчина со шрамом на щеке.

— И куда мы направляемся?

— В место, где он сможет с вами поговорить.

Изучить меня, скорее. — Похоже на Парван. Пожалуй, откажусь.

Они неуверенно переступили с ноги на ногу. Они не были готовы к моему ответу. Интересно, сколько Скотт рассказал им обо мне. Интересно, сколько он сам знал о големах.

Их лидер снова заговорил:

— Я не буду повторять, сэр. Вам нужно пойти с...

Он не закончил, потому что я устремился к нему. Двигаясь быстрее любого человека, мои конечности не были скованы механизмом суставов и мышц. Я был единым целым. Я был амебой размером с человека.

Я был смертью.

Я схватил его винтовку и вывернул ее так быстро, что у него сломались обе руки. Я переломил оружие пополам и воткнул один обломок ему в лицо. Я двинулся к следующему, когда они открыли огонь, дюжины пуль калибра 5,56 пронзили мою плоть.

Я не чувствовал боли. Я едва чувствовал удары. Я добрался до следующего человека и разобрал его на части. Остальные попытались бежать, но я не позволил им. Я разорвал их на куски и оставил их останки грудой внутри внедорожника.

Когда все было кончено, я разделся и нашел, где Сэм или Скотт прикрепили отслеживающее устройство к моей одежде. Я оставил устройство и свою одежду в машине и какое-то время шел голым.

Это был Кабул, так что вряд ли кто-то обратил внимание.

На следующий день я оказался в трущобах Чар-Калы. Я слышал его имя повсюду.

Вор Гуль вернулся в город, шептали они. У него есть цель, говорили они пророчески. Говорили так много, что это сбивало с толку.

Я провел день, переходя из дома в дом, но никто больше ничего не знал. Только после полуночи я услышал его имя всего дважды. Один раз от юноши, который молился, чтобы вырасти и быть похожим на него, и второй раз от группы мужчин на восьмом этаже заброшенной больницы, планировавших свою следующую цель.

Я слушал их и ждал человека, для убийства которого был создан.

После ухода Ширы и Эмиля мой создатель достал нож.

— Забавная вещь с големами, — сказал он, — их не так уж сложно сделать. А вот заставить их существовать долго — вот в чем трудность.

Древняя женщина-навахо вошла в комнату с двумя молодыми девушками в традиционной одежде. На их кожаных платьях были белые и красные бусины, нашитые так, что образовывали символы, которых я не узнал. Старуха повернулась к одной из младших:

— Принеси ведро и полотенце, — сказала она на навахо. — Будет много крови.

Одна девушка выбежала, но вскоре вернулась.

— Что ты собираешься делать? — спросил я своего создателя.

— Церемонию, которую можно провести только один раз.

Девушки начали рисовать пальцами символы на столе, пока женщина разбрасывала мелкие белые лепестки по земле. Когда они закончили, я собрался снова лечь, но мой создатель остановил меня.

— Это не для тебя. Это для меня.

Он лег и протянул мне нож. На мгновение я почувствовал панику.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал с этим?

— Есть способ передать мое искусство дальше, который позволит тебе жить вечно.

Воспоминания Исаака о моем создателе промелькнули в моем сознании, как трейлер важных событий. Отголосок эмоции вспыхнул в моей груди, и я понял, что не хочу, чтобы этот человек умирал.

Мой создатель увидел меня и покачал головой.

— Мы готовы начать, — сказал он, затем закрыл глаза и начал петь.

Я долго держал нож, затем сделал то, что мне было велено.

Вор Гуль так и не появился той ночью, но план нападения на детей был готов. Ни Сэм, ни Скотта не было в скейт-парке, значит, их охрана тоже исчезла. Девять детей играли на рампах, с ревом взлетая вверх и вниз на скейтбордах. Девять невинных детей, которые были пешками в политической игре, которая должна была их убить.

Вор Гуль.

Я ясно услышал это имя и резко повернулся к нему. На обочине ждал бронированный внедорожник. Скотт сидел на пассажирском сиденье. Двое на заднем сиденье и водитель не сводили с меня глаз.

Я видел, как губы Скотта снова зашевелились. Вор Гуль.

Как долго они меня ждали? Сколько их там было? Или они просто пришли стать свидетелями смерти детей? Нет ничего лучше убийства детей, чтобы разжечь ярость человечества против боевиков. Семьи, запертые в своих гостиных, могут не волновать чужаки, убивающие других чужаков, но когда чужаки убивают детей, это совсем другая история.

Вор Гуль. Он снова произнес это имя и на этот раз улыбнулся. Он сделал знак рукой, и внедорожник с ревом умчался прочь.

Не знаю, сколько я простоял там, но двинулся с места, только когда снова услышал это имя.

Вор Гуль.

Я неохотно обернулся, уже устав от этой игры. Но вместо очередного внедорожника, Скотта или даже Сэм я увидел молодого человека, идущего нетвердой походкой, одетого в тяжелую куртку. Он бормотал что-то себе под нос. Обе его руки сжимались и разжимались. Я смотрел мгновение, а потом понял, что он собирается сделать.

Я побежал к детям, катающимся на скейтбордах в парке. Им пообещали мечту, которая вот-вот должна была обернуться кошмаром. Мой шемаг сорвало ветром, и на мгновение я был птицей, пикирующей вниз с расправленными и хлопающими за спиной крыльями. Затем ветер унес ткань, и я снова стал големом. Дети были слишком далеко, чтобы я мог до них добраться, но недостаточно далеко, чтобы находиться вне зоны поражения.

Террорист-смертник сунул руку в карман куртки и достал мобильный телефон. Он набрал номер и начал говорить в него, словно разговаривая по видеосвязи. Дари переводился в моем сознании.

— Вор Гуль, я делаю это для тебя. Я делаю это, чтобы люди увидели, чтобы они обратили внимание и узнали о той ужасной жестокости, которая обрушилась на нас. Хвала Аллаху. — Он вытянул телефон перед собой, чтобы показать Вор Гулю, что вот-вот произойдет, и затем зашагал к катающимся детям. Еще мгновение — и он привел бы бомбу в действие, разбросав шрапнель и ненависть по тем, чья единственная вина была в том, что они попались на удочку женщины, научившей их кататься на скейтбордах с гнусной целью.

Будучи големом, я налетел на него, повалил, распластал, накрыл своим телом. На одно краткое мгновение я был человеком, у которого хватило мужества пренебречь своей миссией и сделать то, что правильно. Я был Исааком, его лучшей частью, движимой желанием творить добро. Я был Йорамом, наделенным способностью к возрождению. Я был Американским Големом, чья способность мстить не знала равных. Затем он взорвался, и я почувствовал, как меня разметало в миллионе направлений, когда части меня отделились и дождем пролились на этот клочок афганской земли.

У меня больше не было ушей, но я слышал их крики. У меня больше не было глаз, но я видел, как они бегут. Я стал почти элементарным, взрыв разнес меня на такое множество кусков, что я стал неотличим от того, чем был когда-то.

Я оставался на месте, когда приехала полиция для расследования, затем военные, затем американцы. Они убрали останки террориста, затем оцепили район, где находился я.

Наступила ночь. Затем пришел рассвет. Потом снова наступила ночь.

Я присутствовал, даже если мое тело отсутствовало. Но это было нормально. Рано или поздно пойдут дожди, и когда они пойдут, они смоют частицы меня воедино, пока однажды меня не станет достаточно, чтобы я смог воссоединиться. Мой создатель позаботился о том, чтобы у меня было это знание. Он был моим первым убийством. Однажды я снова стану Американским Големом. Однажды меня будет достаточно, чтобы возобновить свою работу и осуществить nqm над Вор Гулем — а также над Скоттом и Сэм.

А до тех пор?

До тех пор я буду наблюдать и ждать, будучи свидетелем жизни с моего низкого ракурса.

Да.

Когда-нибудь.

Когда-нибудь скоро.

Когда придут дожди и соберут меня воедино.