Лайк

Петров влюбился в среду, в 14:37, когда Маша Соколова выложила фотографию своего кофе.

Не саму Машу — кофе. Капучино с сердечком из молочной пенки. Но Петров посмотрел на это сердечко и почувствовал что-то тёплое в районе грудной клетки. Или это был рефлюкс. Он решил, что влюбился — так звучало лучше.

Петров поставил лайк.

Маша увидела уведомление, посмотрела на его аватарку — мужчина средних лет на фоне автомобиля, который был явно не его, — и вернулась к кофе. Кофе не предавало.

Петров ждал ответного лайка. Ответного лайка не было. Петров поставил лайк под котом. Под закатом. Под цитатой про осень, смысла которой он не уловил, но решил: осень — это про чувства, а значит, в тему.

Маша нахмурилась: три уведомления подряд. Либо бот, либо влюблённый. Она давно перестала понимать, что хуже.

За следующие два дня Петров изучил её страницу так, как не изучал ни одного рабочего документа в своей жизни. Он знал: она любит суши, ненавидит кинзу, была в Стамбуле, написала «город, который невозможно забыть», держит кота Фёдора с повадками человека, разочарованного в людях, и каждое воскресенье выкладывает фотографию завтрака ровно в десять утра. Это была система. Петров уважал систему.

Стамбул он не любил. Жарко, шумно, везде туристы и ты сам турист, что унизительно. Но он пересмотрел позицию. Замечательный город. Лучший город. Он был готов полюбить Стамбул заочно, лишь бы иметь тему для разговора.

Он выложил фотографию кофе.

Капучино с сердечком. Он специально поехал в кофейню, попросил бариста постараться, тот постарался криво — сердечко вышло похожим на почку, — но Петров снял под углом, подписал «Утро начинается с малого» и выложил. Три слова. Ни к чему не обязывают, но говорят: я такой же, я понимаю.

Маша поставила лайк.

Петров смотрел на этот лайк двадцать минут, потом позвонил другу Василию.

— Она поставила лайк.

— Кто?

— Маша Соколова.

— Ты с ней знаком?

— Нет.

— Тогда почему ты звонишь мне в половину одиннадцатого вечера?

— Потому что она поставила лайк, Василий. Ты не понимаешь?

— Я женат восемь лет, — сказал Василий. — Я давно ничего не понимаю.

Переписка началась через неделю. Петров написал под фото кота: «Серьёзный мужчина». Маша ответила: «Он таким родился». Петров: «Некоторые таким становятся». Маша поставила смеющийся смайлик и добавила: «Это угроза или опыт?»

И вот тут Петров понял, что она умная. Это было хуже, чем если бы она была просто красивой. С красивыми понятно что делать. С умными — непонятно совсем.

Они переписывались каждый день. Петров узнал, что она работает редактором, боится летать, однажды уволилась из-за корпоратива, где пели хором, и считает, что люди делятся на тех, кто возвращает тележку в супермаркете, и всех остальных. Петров с того дня всегда возвращал тележку. На всякий случай.

Однажды она написала в полночь: «Не спишь?»

Петров спал. Но написал: «Нет».

Они проговорили до трёх ночи ни о чём — о книгах, о том, почему люди заводят котов, о том, есть ли смысл в хюгге или это просто датский маркетинг.

Петров не читал те книги, которые она называла.

Он скачал три за ту же ночь. Читал до утра, чтобы было что ответить. Утром на работе выглядел как человек после допроса — красные глаза, рассеянный взгляд, кофе в руке как последний аргумент. Зато он читал Довлатова. И это, как ни странно, того стоило.

— Почему вы не встретитесь? — спросил Василий при следующей встрече.

— Рано.

— Четыре месяца переписки — рано?

— Я должен подготовиться.

— Петров, ты идёшь на свидание, а не защищаешь диссертацию.

— Василий, — сказал Петров серьёзно, — диссертацию можно провалить и переписать. Здесь — только один шанс.

Василий замолчал. Потому что крыть было нечем.

Петров готовился методично. Купил рубашку. Погуглил «о чём говорить на первом свидании» — получил список из двенадцати пунктов. Погуглил «о чём не говорить» — получил список из двадцати. Мысленно вычеркнул политику, бывших, здоровье, деньги, астрологию и планы на детей. Осталось: погода, кино и Стамбул. Он знал про Стамбул всё.

Они встретились в октябре у кофейни.

Маша оказалась меньше ростом, чем на фотографиях. И смеялась иначе — некрасиво, запрокидывая голову, совсем не так, как смайлик подразумевает. Петров посмотрел на этот смех и понял, что все его заготовки про Стамбул можно выбросить. Потому что смотреть на неё было важнее, чем говорить.

Они проговорили четыре часа. Он забыл все двенадцать пунктов. Говорили про кота Фёдора, про то, почему хорошие сериалы всегда закрывают, про то, возвращает ли она тележку. «Всегда», — сказала она. Петров почувствовал, что не зря.

У метро она сказала:

— Я хорошо провела время.

— Я тоже, — сказал он.

Вечером она выложила фотографию. Осенняя улица, два стакана кофе на столике у окна. Без подписи.

Петров смотрел на эту фотографию долго. Потом поставил лайк. Потом написал в личку одно слово: «Второй?»

Она ответила через минуту: «Твой».

Петров закрыл телефон и позвонил Василию.

— Ну? — спросил Василий.

— Всё хорошо, — сказал Петров.

— Слава богу, — сказал Василий. — А то я восемь лет уже не понимаю, как это бывает.

Петров посмотрел в потолок и подумал, что сердечко из молочной пенки — это всё-таки знак. Даже если оно было похоже на почку.