Перевод рассказа «Старик и море мертвых» Тим Каррэн

Это был старик, который рыбачил в одиночку в теплых водах Гольфстрима, и вот уже три месяца он не видел ни одной живой рыбы. На то были свои причины, и он знал, какие именно, но больше не думал об этом. Время для раздумий прошло. Единственное, о чем он теперь думал, — это само море. Сине-зеленые воды, его бескрайняя серая пустота. И о том, как порой эта пустота словно поселялась внутри него самого. Он был един с этой пустотой, и она была едина с ним. Опять же, он не думал об этом, просто мир изменился, и он изменился вместе с ним.

Хотя старик не видел живой рыбы уже около девяноста дней, в глубине души он верил, что такая рыба существует. Последняя рыба. И что она ждет, когда он ее поймает. Это была игра, и он должен был в нее играть, потому что рыба ждала этого. Зачем последней живой рыбе в море мертвых отдавать свою жизнь легко, без зрелищности и борьбы? Нет. Если бы она так поступила, ее жизнь не имела бы смысла.

Каждое утро старик открывал глаза, выходил на улицу и любил постоять под сенью зеленых пальм. Его взгляд устремлялся в бескрайние морские дали, и он говорил:

— Сегодня, рыба, мы встретимся. Сегодня мы сойдемся в битве.

Затем, как и каждый день, старик возвращался в свою хижину за деревянным ящиком, в котором хранились смотанные лески, багор и гарпун. Все необходимое, чтобы найти рыбу и удержать ее, когда он ее обнаружит. Он ставил парус на своей лодке и выходил в прибой; море колыхалось вокруг, не радуясь и не печалясь его вторжению, но, возможно, испытывая любопытство: что же он надеется сделать сегодня в этом море-кладбище.

Оставляя за спиной белую ленту песка, а перед собой — бескрайний Гольфстрим, старик проводил день в поисках рыбы. Его ящик для наживки был полон ползающих тварей, но это было лучшее, что он мог сделать с тех пор, как мир умер. Теперь все было падалью. Падалью, которая двигалась, и старик тосковал по старым временам, когда мертвые вещи оставались мертвыми и не двигались, не кусались. Он больше не чувствовал запаха падали. Однако этот запах въелся в его коричневые, обветренные руки и окутывал его, словно брезент. Он привык к нему, и в его сознании его больше не существовало. Весь день он насаживал наживку на крючки и забрасывал снасти, вылавливая одну живую мертвую рыбу за другой. Всех их он выбрасывал обратно — они были ему не нужны. Живые мертвые рыбы не были ни хитры, ни изворотливы, какими были при жизни: они клевали на что угодно. Даже голый крючок был для них соблазном. В них не было азарта. Они были мертвы.

Когда солнце окрашивало воду в оранжевый цвет, а горизонт — в красный, старик возвращался без улова. Не побежденный и не разочарованный, просто терпеливый. Море — странная девчонка: иногда она улыбается тебе, но чаще всего нет. Он убирал свои лески, багры и гарпун в деревянный ящик, промывал ящик для наживки и возвращался в хижину. Не было смысла что-то прятать. Не осталось никого, кто мог бы у него украсть. Те, кто еще ходил, не интересовались рыбалкой, лодками или воровством.

В хижине он думал о мальчике.

Он был стар, и воспоминания его уже потускнели, но до того, как мир умер, мальчик проводил с ним много времени. Мальчик понимал его так, как он сам себя не понимал. Мальчик смотрел на него снизу вверх и считал величайшим рыбаком на свете, даже когда старик очень часто уходил без улова. Было время, когда мальчик рыбачил с ним, пока отец не запретил ему. И все же... мальчик приходил. Он приносил старику бутылки с пивом, иногда тарелки с желтым рисом и черной фасолью. А потом старик рассказывал ему истории о великих рыбаках, которых знал, о рыбах еще более великих и о странных вещах, которые он видел когда-то, но больше никогда не увидит. Мальчику нравилось слушать об Африке, и старик рассказывал ему, как на тунцеловном судне он впервые увидел на берегу ходячих мертвецов. Как они ждали. Как они смотрели. Как они хотели, чтобы лодка села на мель на мелководье, и тогда они смогли бы полакомиться людьми, пытавшимися спастись с нее.

Это было еще до того, как живая смерть пришла на остров.

Она двигалась по миру, захватывая место за местом, пока не завладела каждой душой и не поразила все, что ходило, летало, ползало или плавало.

До этого были хорошие дни. Старик помнил, как возвращался вечером на своей лодке, а мальчик уже ждал его. Очень часто у старика не было рыбы, но мальчик был уверен, что она будет на следующий день. Они сидели на террасе, где собирались другие рыбаки. Ловцы акул, тунцеловы и охотники на марлинов подшучивали над стариком за то, что он не поймал рыбу, а старик только улыбался. Мальчику это не нравилось. У старых рыбаков были печальные глаза, потому что они знали: старик и вправду великий рыбак, хоть и прошло уже много времени с тех пор, как он добыл большую рыбу.

— Но ты поймаешь, — с полной уверенностью говорил мальчик. — Ты поймаешь самую большую рыбу. Я верю.

От этих слов старик улыбался и чувствовал себя не таким уж старым.

Да, даже те пустые дни с пустой лодкой были хорошими днями. Он не видел мальчика уже довольно давно. В последний раз, когда он его видел, и в тот раз, что был перед этим, мальчик был с другими, медленно шагая по кирпичным дорогам городка, с тем самым голодом в глазах. Они шли без остановки, пока не находили, чем поживиться, а это часто означало — друг другом. Старик наблюдал за ними из-за деревьев. Ему нравилось смотреть на мальчика и вспоминать, кем тот был и каким он был. Старик всегда был осторожен, чтобы они его не заметили, потому что это было бы нехорошо.

Где-то через три месяца после того, как он поймал свою последнюю живую рыбу, старик снова причалил лодку и вернулся в хижину. Лежа на узкой кровати, он чувствовал тропическую жару, слушал жужжание мух и шум моря, набегавшего на берег. Потом он закрыл глаза, но ему ничего не снилось.

Он знал, что больше не о чем мечтать. Сны — для тех, у кого жизнь полна. Его жизнь была пуста, сплошная серая гладь без границ и событий. Такая жизнь не рождает снов. Было время, когда ему снились женщины, драки и рыбы, жестокие штормы и удушающие морские туманы, желтоглазые твари со множеством рук, поджидавшие в соленых глубинах. Но больше нет. Ему не снились даже мальчик или его давно умершая жена с глазами цвета влажного нефрита.

Утром, открыв глаза, он понял, что сегодня особенный день. Ему захотелось, чтобы старые рыбаки были сейчас на пирсе, чтобы поговорить с ними о ветре и погоде, течениях и глубинах, но их не было. От пустоты пира у старика похолодело в груди.

Он отнес свой деревянный ящик к лодке и посмотрел на море. Вода была спокойной, гладкой, без единой ряби. День будет хорошим, он знал это, даже если ветра не будет и придется грести. Он завернул извивающуюся наживку в желтую газету, засунул в ящик для приманки и приготовился.

— Ты поймаешь самую большую рыбу, — сказал мальчик.

Старик услышал это так отчетливо, что чуть не вскрикнул, подумав, что мальчик, может быть, стоит у него за спиной. Это было бы плохо, потому что мальчик, как и другие, испытывал голод. Однако старик вскоре забыл об этом, когда выгреб в море, миновал устье гавани и вышел в открытый океан, где и должна была происходить рыбалка.

Далеко от берега он видел пролетающих над головой морских птиц, солнце светило сквозь дыры в их телах. Они не обращали на него внимания. Он видел косяки мертвых кальмаров и рыб-скелетов, уплывающих к какой-то своей судьбе; он не мог и не хотел знать, к какой именно. Он помнил времена, когда в море выходили другие лодки и рыбаки перекликались, желая друг другу удачи. Теперь лодок не было, и единственными голосами, которые он слышал, были крики по ночам.

Сейчас была не ночь; было раннее утро. Солнце уже пекло, и он чувствовал, как оно обжигает его дубленую кожу, как это было бессчетное количество дней. Летучие рыбы выпрыгивали из воды серебряными всплесками. На них почти не осталось мяса, и теперь, когда от них остались лишь кости, чешуя да колючие плавники, они взлетали еще выше. Старик не знал, почему в них теплилась жизнь. Когда-то он считал это отвратительным, но больше не думал об этом. Через час плавания по безбрежности мертвого моря на поверхность всплыло нечто огромное и студенистое. Это был кит, какой-то из видов, возможно, серый или финвал. Он покачивался на поверхности, словно огромный остров побелевшего жира. Он не двигался. Удивительное множество рыб собралось, чтобы обгладывать его. Птицы облепили его бока, выклевывая нитевидных морских червей, которые его поразили. Старик и раньше видел, как левиафаны так делают. Это был какой-то извращенный симбиоз — живые мертвые киты настолько заражались червями на дне, что поднимались наверх, чтобы птицы могли их вычистить. Минут через пятнадцать после того, как кит всплыл, старик обогнул жирное пятно, расползавшееся от туши, и появились первые акулы.

— Ах вы, твари, — сказал старик. — Вам никогда не насытиться?

Конечно, нет. Это были акулы. Плавающие рты, и живые они или мертвые, они понимали только одно — еда. Они ничего другого не знали и ничем другим не интересовались. Когда-то старик испытывал к акулам некое подобие сочувствия. Ими двигало то, что было заложено в них. Они не выбирали. Они делали то, для чего были созданы. Теперь... нет, сочувствия к ним не осталось. Плохи они были и при жизни. Теперь же стали еще хуже; обжоры, твари, демоны.

Старик продолжал грести, надеясь на ветер, чтобы наполнить парус, но ветра не было. Акулы его беспокоили. Они нападали на все; кусали все. Он не хотел, чтобы они напали на лодку. Несколько акул попытались, но, слава богу, это были мелкие голубые и белоперые. Когда он отплыл достаточно далеко от китовой туши, и та скрылась из виду, он наживил крючки и опустил их глубоко, туда, где обитала большая рыба. Каждый крючок был с поплавком, который должен был уйти под воду, если что-то клюнет, и старик надеялся, что сегодня это случится; последняя живая рыба. Он был уверен, что так и будет, и ждал.

Через час он заметил огромную тень под лодкой. Сначала он не был уверен, что видел ее, пока она не появилась снова. Тогда он понял: это не игра воображения, это реальность, и она ему не нравилась. То, как двигалась тень, внушало опасение, потому что только одно существо двигалось так. Минут через тридцать тень появилась снова, но на этот раз она подплыла к лодке вплотную и толкнула ее своей квадратной мордой. Это была крупная акула, больше самой лодки. Мясо ее было грязно-охристого цвета и ужасно исполосовано шрамами от схваток. Будь она жива, это было бы прекрасное создание, но сейчас она была просто чудовищем: она плавала с разорванным брюхом, и внутренности тянулись за ней, словно белое конфетти.

— Убирайся, проклятая, — сказал ей старик. — Разве ты не видишь, сегодня тот день, которого я ждал?

Акула описывала широкие круги вокруг лодки, задевая снасти, но не перекусывая их, что было хорошо, потому что ее челюсти могли легко их перерезать. Это был огромный зверь, и если бы он решил, то запросто мог перевернуть лодку. Старику не хотелось оказаться в воде рядом с такой тварью. Акула не уходила, но и не нападала. Она казалась любопытной, что было странно для подобного существа.

Однако море — странная девчонка, и в наши дни оно стало еще страннее, потому что это было море мертвых.

Пока старик следил за снастями и краем глаза поглядывал на ту большую злую акулу, он вспомнил, как много лет назад, молодым человеком, был на лодке в море Кортеса. Была темная ночь, и матрос ловил кальмаров на самодур. У него была необычная конструкция из лампочек с грузилами, чтобы опустить их поглубже. Он сказал, что кальмары придут посмотреть на свет и схватят наживленный крючок, висящий под ними. Через несколько часов кальмары так и не появились. Матрос попросил его последить за снастью, пока он поспит часок-другой. Старик так и сделал. Примерно в то время, когда его собственные глаза уже начали слипаться от созерцания светящихся огоньков под водой, он увидел зеленое фосфоресцирующее свечение. Это был глаз. Огромный глаз размером с блюдо. Зеленый глаз, похожий на глаз великана. В этом он был прав, потому что это был глаз гигантского кальмара. Свет отражался в зеленых глубинах его глаза, очень похожего на человеческий. Сначала он испугался этого создания, но, когда оно не напало, он просто наблюдал за ним. Кальмар пробыл рядом с лодкой около часа, просто глядя на свет, а потом уплыл.

Старик вспомнил того кальмара сейчас, задаваясь вопросом, не просто ли любопытство двигало и этой акулой. Может быть. Через какое-то время она уплыла.

Как и сам старик, акула была существом-одиночкой. Она избегала общества других рыб, если только не была голодна. Почти ежечасно, в некоторые дни, она поглощала рыбу. В другие дни она могла не есть, если только что-то не было особенно соблазнительным. Между приемами пищи у нее проходили недели или всего несколько минут. Ее зазубренные, торчащие зубы были остры, как любые тонкие хирургические инструменты. Эти зубы разорвали много всего: бесчисленное множество рыб, моллюсков, морских млекопитающих, даже других акул. Однажды она съела электрогитару, упущенную пьяным человеком с проходящего круизного лайнера (проржавевшие стальные струны до сих пор были у нее в желудке). Она проглотила доски с затонувшего корабля, спасательный жилет (без владельца), потерянное удилище, пару выброшенных резиновых сапог, автомобильную покрышку, несколько небольших рыболовных сетей, две ловушки для омаров, потерянное лодочное весло и целиком взрослого добермана-пинчера. Однажды, у Ки-Уэста, она откусила ногу дайверу. Затем, по причинам, известным только ей, сочла ее несъедобной и вырвала обратно вместе с подводным ружьем дайвера и транзисторным приемником, проглоченным днем ранее.

При жизни она ела почти все. После смерти стала еще прожорливее. У нее не было понимания, что когда-то она была жива, а теперь мертва. Она делала то, для чего была предназначена эволюцией: плавала и ела. Даже в смерти не было ничего другого.

Старик был просто рад, что она ушла. Он не хотел проблем с большой акулой сегодня. Только не сегодня. Когда он думал об этом, то увидел, как один из поплавков ушел под воду. 

Это ты, рыба? — подумал он. — Наконец-то пришла? 

Поплавок оставался под водой. Это был не случайный тычок, а настоящая поклевка. Это было хорошо, и старик почувствовал то, чего не чувствовал уже много месяцев. Он взялся за леску, ощущая натяжение. Да, там, глубоко внизу, наживку пожирали почти с жадностью. Он надеялся, что это не акула. 

Пожалуйста, пусть это будет рыба, которую я ждал, а не та проклятая акула, думал он.

Осторожно он снял поплавок, чтобы между его руками и большой рыбой внизу ничего не было.

— Ешь дальше, — сказал он. — Набивай брюхо и заглатывай крючок, чтобы я мог вытащить тебя и прикончить гарпуном.

Старик был терпелив, чувствуя, как леска движется в руках. Он не знал, что творилось там, в холодных глубинах, но руки говорили ему обо всем. Когда придет время начинать подсекать, он поймет. Пальцы подскажут. Он ждал. Ждал еще.

— Давай же, — прошептал он.

Он дернул леску, чувствуя, как крепко засела рыба. Он тянул и дергал, пока пот не выступил у него на лбу и не потек по спине. Пот выступил на лице. Он чувствовал соленый вкус пота на губах. Рыба сопротивлялась, пытаясь уйти вглубь. Старик вел ее очень осторожно, давая ей пространство для рывков, чтобы она утомилась, но не слишком много. Слишком много — нехорошо. Он знал, что рыба сейчас счастлива. Она боролась, и он боролся, и выжить должен был сильнейший. Рыба хотела, чтобы старик придал ее смерти смысл.

— Да, — сказал старик. — Я почту тебя.

Рыба снова рванула, таща лодку за собой. Но с каждым рывком она поднималась все ближе к поверхности, словно силы держаться на глубине иссякали, и старик одерживал верх. Так старик говорил себе. Он побеждает, а великая рыба проигрывает. Однако, если это было правдой, битва была нелегкой. Она длилась много часов, пока руки старика не онемели от напряжения, а спину не пронзили иглы боли. И все равно конца не было. Рыба притворялась мертвой, опускалась, как мертвый груз, а когда старик начинал подтягивать ее, внезапно рвала с новой силой.

С лесой в руке и той великой живой рыбой, связанной с ней и с ним, старик больше не чувствовал себя таким одиноким, как все эти долгие месяцы. Он чувствовал, что они с рыбой — братья, могучие братья. Он уважал рыбу и верил, что рыба уважает его.

Когда он думал так, ему становилось жаль рыбу. Рыба, наверное, была такой же старой, как и он сам. Она выиграла много битв и видела, как многие жизни заканчивались, пока она все плыла. Может быть, по-своему, по-рыбьи, она была мудра. Так и должно было быть. Скольких акул она перехитрила, сколько крючков с наживкой выплюнула? Не счесть, подумал старик. Она берегла себя для этого самого момента, чтобы ее смерть имела смысл, великий смысл, и стала легендой, о которой будут помнить, когда она сразится с рыбаком, столь же великим, как и она сама. И как бы ни было жаль рыбу, старик не недооценивал ее.

Битва длилась весь день, пока старик не почувствовал, что силы на исходе. Руки свело судорогой, голова кружилась, и каждая мышца тела ныла. И тут рыба поднялась. Он так долго и неуклонно тянул ее, что уже не мог вспомнить времени, когда не тянул. С последними силами он попытался поднять рыбу, когда руки подсказали ему, что она не дальше чем в двадцати футах под лодкой. Но она не шла. Рыба была не готова, и как бы старик ни тянул, он не мог заставить ее быть готовой. Затем, когда он уже почти отчаялся, рыба поднялась сама. Она всплыла, почти нежно, и поплыла вокруг лодки. Старик был поражен ее размерами. Она была почти такой же большой, как та тигровая акула, которую он видел ранее, что для рыбы-меч было огромным. Старик смотрел, как она плывет. Он знал, что должен гарпунить ее. Она предоставляла ему эту возможность. Но он мог только смотреть и чувствовать эту великую рыбу в своем сердце и в своей душе.

— Ты прекрасна, — сказал он ей.

Больше не медля, старик метнул гарпун, и тот вонзился рыбе в брюхо, пронзив сердце. Рыба взметнулась из воды, серебристая и сверкающая, затрепетала в воздухе, прежде чем рухнуть обратно в воду и умереть. Старик почувствовал печаль в сердце, но сделал то, что должен был. Он подтащил рыбу к лодке и привязал ее вдоль борта, опустив руку в кровавую воду, чтобы продеть линию через жабры рыбы и вывести через рот к утке на носу. После некоторых усилий дело было сделано. Он поймал последнюю живую рыбу. Поставив парус, старик направил лодку обратно к берегу.

Ветерок был слабым, но медленно нес лодку, и не прошло и часа после ее смерти, как рыба начала двигаться.

— О нет, — сказал старик. — Только не ты, великая рыба. Не будь как другие. Умри и оставайся мертвой.

Но рыба не слушалась. Она пробудилась после смерти, как и все остальные в море мертвых. Хотя она была крепко привязана, она начала бить своим мощным хвостом и стучать мечом о борт лодки. Лодка содрогалась от каждого удара, грозя перевернуться. Старик знал, что должен вонзить гарпун в мозг рыбы, но сама мысль об этом причиняла ему боль. Однако, если он этого не сделает, это будет означать, что он не уважает жизнь рыбы. Когда он собрался пронзить ее, от сильных толчков рыбы он поскользнулся. Его рука оказалась в воде слишком близко к мечу живой мертвой рыбы, и та пронзила ему предплечье. Старик вскрикнул, всаживая гарпун в череп рыбы с великим гневом, порожденным болью.

Рыба замерла.

Рука старика сильно кровоточила. Он перевязал ее полосками ткани, оторванными от рубахи, и это остановило кровь. Однако он был стар и утомлен битвой, слаб и растерян. Он чувствовал каждый год своего возраста. И тут пришла акула, как он и знал. Она поднялась из убийственных глубин и всплыла. Старик застонал от вида ее размеров и свирепости. Это была та же самая тигровая акула, что и раньше. Огромная, ободранная туша, кости которой просвечивали сквозь шкуру, словно ребра корабля-призрака. Она была мертва, но не знала этого. Она знала только голод. Не было ничего, кроме голода, и никогда не могло быть ничего другого.

Старик не знал, но акула преследовала его весь день, как это свойственно акулам. И хотя она была нежитью, ее сенсорные рецепторы все еще прекрасно функционировали. Она чувствовала движение в воде. Лихорадочные толчки, как от раненой рыбы. Повсюду вибрации. Она учуяла в воде кровь и направилась на запах. Она чувствовала вкус крови и хотела насытиться этим вкусом. Плывя быстрее, голодная до большой рыбы, она устремилась к лодке, работая длинным заостренным хвостовым плавником из стороны в сторону.

Старик увидел ее приближение и сказал:

— Почему ты не можешь уйти куда-нибудь еще, тварь? Море полно того, что ты можешь кусать и жевать. Зачем тебе моя рыба?

Выставив обтекаемые плавники, акула плыла, совершая гребные движения хвостовым плавником, легко и быстро скользя в мутной воде ближе к вечеру. Она плыла медленно, без усилий, пока не оказалась на расстоянии броска, затем развила огромную скорость и врезалась в привязанную рыбу, вырвав огромный кусок бескровного мяса из ее бока.

— Нет! — закричал старик.

Он яростно ткнул в акулу гарпуном. Однако гарпунить мертвую акулу было бессмысленно. Если не поразить ее голову, она будет продолжать кусать и жрать. Может быть, она разозлится, перевернет лодку и тогда съест его самого. Вот к чему могли привести такие действия. Это было все равно что тыкать ножом в кусок мяса. Никакого эффекта. Старик это знал. Но в гневе он не мог этого видеть. Он снова и снова вонзал гарпун в огромную акулу, но это не мешало ей выкусывать огромные куски плоти из рыбы. Может быть, надо было оставить рыбу живой в ее смерти, подумал он. Тогда она, несомненно, боролась бы. Теперь она не может ничего, кроме как быть съеденной.

Ему было плохо оттого, что он взял эту рыбу.

Акула снова напала и вцепилась в рыбу, перекусив ее туловище до самых костей. Старик больше не пытался гарпунить ее. Не тогда. Ветер усиливался, он подправил шкот, и лодка пошла быстрее. Акула все еще следовала за ним. В своей тупости она была озадачена тем, что лодка уходит. Теперь она снова напала. Она вцепилась в хвостовой плавник, пожирая его серией чавкающих движений своих смертоносных челюстей. Она нападала снова и снова. Старик пытался совладать со своим гневом. Он знал, что мыслит неясно. Его мутило, он чувствовал тяжесть внизу живота, и кровь казалась старой и усталой. Это было возбуждение и напряжение от битвы с великой рыбой. Он был слишком стар для такого поединка. Так он сказал себе и поверил в это.

Ужасная акула продолжала глодать рыбу-меч, пока от той не остались только голова да скелет, скрепленный сухожилиями и связками. Когда акула набросилась на голову, старик вскочил и пронзил ей череп, вонзив гарпун глубоко в мозг. Акуле это не понравилось. Она уплыла прочь, пытаясь выбросить гарпун, но не могла. Он застрял, и даже ее злобная неживая живучесть не могла спасти ее от проколотого мозга. Она билась в воде, подпрыгивая вверх-вниз и разбрасывая куски своей падали по волнам. Она переворачивалась снова и снова, но гарпун сидел глубоко. Наконец она замедлилась, перевернулась кверху брюхом и замерла.

На этом акула скрылась из виду, и старик больше её не видел.

Его великая рыба была истерзана. Это не имело значения. Она прожила долгую жизнь и умерла так, как хотела умереть. Старик убил ее, и она чуть не убила его. Выжил только один. Старик оплакивал ее смерть, оплакивал то, что вернется в порт только с головой и костями. Но это было нормально. Все было хорошо. Потому что он уносил в себе память о последней великой живой рыбе. Хотя его желудок мог быть пуст, память питала его душу.

Он стоял у руля, думая только о жуткой пульсирующей боли в руке и о ветре, который должен был отнести его домой. Ах, если бы мальчик был рядом! Он бы перевязал его, как делал это всегда. Если бы мальчик был там, битва сложилась бы иначе, но он не позволял себе думать об этом.

Ветер был добрым и милосердным. Он донес его до гавани, и старик вытащил лодку на белый песок мертвого острова. Он упал в песок и зарыдал, вспоминая рыбу, задаваясь вопросом, не лучше ли было вовсе не ловить ее. Это была последняя настоящая мечта, что у него была. Теперь у него не осталось ничего. Он неуверенно поднялся на ноги, усталый и измученный. Живот болел. Голова кружилась. Он был слишком слаб, чтобы убрать парус или деревянный ящик, в котором больше не лежал гарпун.

— Такие вещи больше не имеют значения, — сказал он себе. — Теперь ты поймешь, что то, что было важно раньше, теперь пустяк.

В своем изнеможении старик не был уверен, подумал он это или произнес вслух. Опять же, это не имело значения. Он побрел по пляжу, пока не нашел свою хижину. У него едва хватило сил войти в дверь и рухнуть на кровать. Глаза закрылись сами собой.

Когда он проснулся, снова было утро. Его глаза впитали в себя день. Он понял, скорее почувствовал, чем увидел, что он больше не один. В полумраке маячил силуэт. Кто-то наблюдал за ним, и он задавался вопросом, как долго это существо уже здесь.

— Кто там? — спросил он.

Он не чувствовал страха. С той минуты, как он одолел рыбу, что-то в нем изменилось. Прежних чувств больше не было. Он задался целью, достиг ее и был этим доволен. Страх больше не был частью его.

— Это я! — сказал голос.

Мальчик? Но как? Мальчик был мертвой тварью, бредущей по мертвым дорогам мимо домов, где мертвецы разлагались или шевелились с мрачным аппетитом. Это не мог быть мальчик. Конечно, это был кто-то другой.

Старик моргнул, ощутив внутри себя холод, который был желанным.

— Мертвые меня не тронули, — сказал мальчик. — Я ходил с ними, будто сам был мертвецом, и они ничего не поняли. Так я и спасся. Они не пытались меня укусить, потому что я был для них такой же мертвец. Я обманул их. Правда, это было умно?

Старик поднялся с кровати.

— Это было не просто умно, но и очень храбро.

— Я ждал момента, чтобы прийти к тебе. Мертвые все время хотели идти на пляж, но я уводил их прочь. Теперь их нет в деревне, они за много миль отсюда. Я спас тебя.

— Спас, — сказал старик. — Какой же ты замечательный мальчик.

Когда старик приблизился к нему, глаза мальчика наполнились ужасом.

— О нет... о Боже, только не ты тоже...

И тогда старик схватил его, как схватил ту рыбу. Когда он убивал великую рыбу, его мучили угрызения совести. Но все изменилось, как только та пронзила его своим мечом. Болезнь завладела им. Он знал это и принял. Мальчик боролся, а старик сжимал его все крепче, впиваясь зубами ему в горло, раздирая его. Мальчик умер, дрожа. Старик пил его кровь и ел его плоть, пока не насытился до отвала. Когда он закончил, от мальчика остался лишь обглоданный остов.

Старик посмотрел на останки и сказал:

— Что это за беспорядок у меня на полу?

Он ничего этого не помнил — ни даже великой рыбы, которую поймал.

Эти вещи больше не волновали его. Он снова лег на кровать и думал о мальчике, гадая, что с ним стало. Сытый и довольный, он начал видеть сон о мальчике, который был его другом, но теперь его не стало. Через какое-то время ему приснилась Африка и живые мертвецы, ждущие на берегу. Во сне он чувствовал их голод, потому что теперь он был частью его.

Перевод Грициан Андреев, 2026