Перевод рассказа «Носитель» Тим Каррэн

Когда трос рулевого управления на марсоходе лопнул, колесо в руках Бута сошло с ума, завертевшись волчком. Вездеход занесло, мотнуло влево, затем вправо, он перескочил через кювет на обочине грунтовой дороги и наконец остановился, врезавшись в старое дерево баньян. От удара Бут вжался в сиденье и несколько минут сидел неподвижно, тяжело дыша. Ремень безопасности вокруг талии дернул так сильно, словно его со всей силы ударили в живот.

— Черт, — пробормотал он себе под нос. — Черт возьми... черт.

Слетело еще несколько ругательств, но немного. Он знал, что не стоит заводиться из-за механической поломки. Нет смысла тратить энергию. Планета обладала тонкой, исподтишка высасывающей силой, забирающей ее, как и всё остальное; не нужно было делать это самому. Всему виной был климат — влажный и тропический, настоящий зеленый ад, как в бассейне Амазонки на старой Земле.

Бут смотрел сквозь ветровое стекло на баньян, вдребезги разбивший переднюю часть марсохода. Эти деревья были повсюду на планете. Технически это были деревья, но все они выглядели одинаково: как толстоствольные пни с плоскими вершинами. Их кора была настолько толстой и непробиваемой, что можно было сломать лезвие топора, пытаясь врубиться в нее. 

Но она остановила марсоход.

Это было одним плюсом. Иначе проклятая машина полетела бы с холма вниз, сквозь густые заросли, прямо в бурлящее красное болото далеко внизу. А это был бы еще один особый вид ада.

Однажды он видел, как из такого болота вытаскивали марсоход. Едкие воды расплавили шины, содрали краску с корпуса, а водителя внутри превратили в пузырящуюся кучку желе.

Бут вздохнул и попробовал вызвать уни-связь, но она молчала. Аккумулятор, вероятно, разбило при ударе. У него был значок-коммуникатор, но до Форпоста №4 он бы не достал. Слишком чертовски далеко.

Всё еще ругаясь шепотом, он выбрался из марсохода, схватил аварийный комплект сзади и перекинул его ремень через плечо. Когда он снова оказался на дороге, ему сразу стало худо. Серные болота воняли тухлыми яйцами, а в воздухе вились удушливые пряди желтого тумана.

И мне еще топать шесть миль обратно в лагерь, подумал он.

Направляясь вверх по дороге, под палящим солнцем, в окружении бесчисленных разноцветных жужжащих насекомых, он представлял, что скажет Траутман, когда узнает, что он разбил марсоход. Настоящее словесное извержение. Это была чистая механическая поломка, но старому Траути было бы всё равно: планета делала его абсолютно несчастным, и он всегда искал, на ком бы сорвать злость.

Ну и пошел он, подумал Бут.

Дорога вилась и петляла сквозь густую лиловую чащу буйных зарослей — паутинистых, приземистых пальм и широколистых папоротников, яйцевидных семенных коробочек, сочащихся пахнущим уксусом нектаром, и орхидей настолько ярко-красных, что они слепили глаза. Невероятное изобилие. Джунгли на планете были неприятно вездесущи, они постоянно росли. Бульдозеру с №4 приходилось постоянно отодвигать их от дорог, иначе они бы их полностью поглотили.

Бут остановился.

Рубашка уже промокла насквозь, пот струился по лицу. Он проглотил солевую таблетку из аварийного комплекта, запив ее глотком воды. И надо же было так застрять — в самый полдень, в этой пекле, в этой влажной духоте!

Он снова зашагал.

Стая сауриков вырвалась из кустов в двадцати футах впереди по дороге, до смерти его напугав. Они были похожи на земных ящериц, но ходили на двух ногах. Они зашипели на него и перебежали дорогу обратно в джунгли. По природе они были агрессивны, но, по сути, безвредны. Сами по себе они были безобидны — беззубые вегетарианцы, — но если их напугать, они, подобно скунсам, стреляли из особых желёз едкой жидкостью, которую почти невозможно было смыть. Ее гнилостная вонь держалась на тебе несколько дней.

В просторечии их называли дерьмовыми ящерицами.

Бут вздохнул и взял нервы под контроль. Поллюкс висел в небе ярко-оранжевой тарелкой, нещадно паля.

Он пошел дальше.

По крайней мере, это были всего лишь дерьмовые ящерицы. На планете водились куда более опасные твари, но большинство из них, к счастью, выползали только ночью. Одна только мысль о том, чтобы оказаться здесь ночью, когда активизируется вся мерзкая живность вроде слизневых полипов и клыкочервей, заставляла его слабеть внутри.

Но сейчас было не время думать о таком. Он вернется на №4 задолго до заката. Поднимаясь на холм и спускаясь в туманную низину, он вспомнил, что до аварийной станции осталось меньше двух миль. Это означало сойти с главной дороги, но там были еда, вода и укрытие для людей в его положении. Если он пойдет туда, то сможет вызвать помощь.

Траути это, конечно, не понравится. Эти убежища для крайних случаев, скажет он, а не для того, чтобы какой-то идиот разбил вездеход и поленился идти пешком в лагерь.

К черту его, решил Бут. Нет ничего полезного в том, чтобы находиться здесь, в этой жаре и влажности. Только солнечного удара ему не хватало. Такие вещи могли быть очень опасны на этом Богом забытом мире, приводя к мозговой лихорадке и дезориентации. Люди в таком состоянии уходили в джунгли, и их больше никогда не видели.

К черту. Он идет в укрытие.

Он знал, что если срезать через джунгли, можно легко сократить путь на час, но это означало бы идти по гниющей растительной жиже, воняющей трупами и часто достигающей четырех-пяти дюймов в глубину, кишащей кровососущими клещами и пиявками-шарами. И это не считая плюющихся кислотой растений-гадюк и грязевых угрей...

Стоп.

Что это, черт возьми?

Он остановился на вершине очередного холма, отмахиваясь от роя летающих мошек, вглядываясь в джунгли, от разлагающейся органики поднимались волны жара.

Он прислушался.

Я слышал это, подумал он. Я точно слышал: женщина рыдает.

Но это, конечно, было нелепо — здесь, в такой глуши.

Тут он услышал это снова. Определенно, это были всхлипывания женщины, перемежающиеся тихими криками боли. Звук доносился откуда-то спереди. Следуя по извилистой дороге через сырой лес вниз, в очередную туманную лощину, он нашел ее. На мгновение он задумался, не галлюцинация ли это. Пары болот могли такое вызвать, если надышаться.

Но она выглядела вполне реально.

Молодая женщина, возможно, лет двадцати, свернулась калачиком на обочине. Она была мокрой и покрытой слизью, словно проползла через спутанную растительность, пробиваясь сквозь жижу джунглей.

— Эй! — окликнул он, приближаясь к ней. — Эй!

Она вздрогнула, словно от неожиданности, глаза ее были огромными и стеклянными, рот — кривой щелью, губы обнажали белые зубы. В этом было что-то более чем шокирующее — такой голодный взгляд, как у рептилии, смотрящей на добычу. Но это быстро исчезло, сменившись... невероятной красотой.

Бут стоял, затаив дыхание, голова шла кругом в удушающей жаре. Во рту пересохло. Сердце колотилось. Пот, струящийся по телу, на мгновение показался ледяным. Но эта женщина, Боже мой, она была самой совершенной красавицей, которую он когда-либо видел — от безупречной оливковой кожи до огромных темных глаз и черных волос, падающих на плечи.

Он был ошеломлен.

Затем что-то словно щелкнуло у него в голове, и то, что сковало его, удерживало в оцепенении, отпустило, и сознание прояснилось.

— С вами всё в порядке? — спросил он ее. — Что вы здесь делаете?

Она просто смотрела на него огромными глазами, ничего не говоря. На ней была рваная форма Агентства, научного класса, лицо перепачкано грязью. Вид у нее был такой, словно она через многое прошла. Он дал ей воды, но она смогла сделать лишь глоток, прежде чем закашлялась и поперхнулась.

На ее нашивке значилось «Форест».

— Надо выбираться отсюда,— сказал он. — Вы можете идти?

Она просто смотрела на него пустыми глазами, словно он говорил на незнакомом языке. Он растерялся. Форест, Форест... Где-то он уже слышал это имя. Ну конечно: две недели назад пропала исследовательская группа сФорпоста Семь. Там был ботаник...

— Вы с Форпоста Семь, — сказал он.

Она снова просто посмотрела на него.

У нее была травма, шок. Возможно, даже нервный срыв. Две недели. Одна в джунглях. Это объясняло ее истощенный вид.

— Вы можете идти? — спросил он снова и получил то же немое молчание. Ее левая нога выглядела неестественно, подвернута под нее. Он осмотрел ее. Не было сомнений: она была сломана. Это усложняло дело. Значит, придется нести ее. Нелегко в такую жару.

Объяснив свое собственное положение, он сказал:

— Я направляюсь в аварийное укрытие. Я возьму вас туда. Мы сможем вызвать помощь.

Он попытался поднять ее, но она пронзительно вскрикнула от боли. Она покачала головой, затем осторожно протянула к нему руки.

— На спину? — спросил он.

Она улыбнулась, словно именно этого и хотела от него услышать. Он повернулся к ней спиной, и она обхватила его руками за шею. К счастью, она была миниатюрной и изголодавшийся, так что весила немного. Но в эту ужасную жару путь предстоял нелегкий.

— Просто держитесь крепче, — сказал он ей, поднимаясь. — Я доставлю вас туда.

И на мгновение ему показалось, что он слышит черный, безумный смех, эхом отдающийся в подвалах его разума, и голос, говорящий: Не волнуйся. Я никогда не отпущу.

Долгий путь начался.

Это было так же тяжело, как он и предполагал. Через десять минут пот лил с него ручьями. Легкая униформа цвета хаки промокла насквозь, лицо было мокрым. Идти до укрытия одному было бы неприятным приключением, но нести Форест превратило это в борьбу за выживание, каждый шаг давался тяжелым трудом. Хорошо было то, что старый Траути не станет на него орать, когда узнает, что он спас жизнь пропавшему биологу с Форпоста №7. Черт, Бута могли даже представить к награде или дать прибавку за это. Но это потом. Сейчас это была приятная фантазия, как кондиционированное убежище с бесконечным запасом ледяного лимонада.

Пятнадцать минут спустя ему пришлось остановиться, прислонившись к крепкому дереву баньян. Голова кружилась от жары, зрение расплывалось. Его ноша молчала, цепляясь за него крепко, как маленькая девочка, катающаяся на спине у отца.

Погоди, вот вернусь на Четвертый, думал он. Я буду чертовым героем.

Но это казалось таким далеким. Ему просто нужно было добраться до укрытия. Еще минут через двадцать, прикинул он, он увидит поворот, который ответвлялся от главной дороги. Он жил ради этого момента.

На ходу он поглядывал по сторонам в поисках диких тварей. Последнее, что ему было нужно — это столкнуться с хищниками. У него даже не было с собой оружия, и он был явно не в том состоянии, чтобы сражаться или защищать Форест. Ему оставалось только надеяться на лучшее. По большей части здесь ничего не увидишь. Звери, конечно, есть, таятся в чаще, но к человеку предпочитают не приближаться. Ему говорили, что их отпугивает потусторонний, совершенно чужой запах людей.

Может, так оно и было.

А сегодня от него несло по-настоящему, так что, возможно, это создавало барьер, который они не решались пересечь. Ему оставалось только надеяться. Единственное, что он чувствовал, был запах сырой гнили самих джунглей, серная вонь болот. Изредка пробивалась сладость, похожая на ваниль, исходившая, казалось, от Форест. В зловонии планеты это почти кружило голову.

Жара от солнца была невероятной.

Она обрушивалась на него волнами, которые он почти видел. В сочетании с горячим паром, поднимающимся от земли, это было похоже на медленное запекание в конвекционной печи. Ему было так невыносимо плохо, что голова наполнилась туманом, и он не мог, казалось, мыслить ясно или связать ни одной рациональной мысли. Он плавился, превращаясь в лужу той самой жижи, что сочилась из-под ног, когда наступал на лесную подстилку.

Он чувствовал себя опустошенным, слабым, колени дрожали, но он продолжал идти вперед. Была только Форест, и она наложила на него странные чары. В глубине его спутанного сознания он желал ее, жаждал ее, надеялся, что она никогда, никогда не отпустит его.

Забавно, но, идя по туманной дороге, он вспомнил погреб своей матери в Огайо, когда был ребенком. Там был свой тайный, темный запах, землистый аромат чернозема и разлагающегося перегноя, такой, каким, по его представлению, должна вонять глубокая могила. Мама хранила там свои консервированные овощи, и его всегда посылали за стручковой фасолью или огурцами. Однажды он обнаружил паука, висящего на лампочке в огромной паутине. Десятки мушиных трупов были разбросаны по верху полки под лампой и еще десятки — в самой паутине. Паук был огромным, размером с грецкий орех, раздувшийся от сока выпитых мух. Когда он смотрел на него с растущим отвращением, тот питался очередной мухой, которая все еще ужасно жужжала крыльями, когда из нее высасывали жизнь. Конечно, паук делал только то, что делают пауки, уничтожал вредителей, но это так оскорбило его, что на годы вперед паук являлся ему в кошмарах.

Странно, что он вспомнил это сейчас, спустя столько лет.

Чувствуя себя таким же опустошенным, как те давние мухи, он произнес:

— Осталось недолго. Совсем недолго.

И из подвала его разума он снова, как ему показалось, услышал тот смех, похожий на звон разбитого стекла, и сладкий голос маленькой девочки. Да, недолго, говорил он. Совсем недолго.

Мысли тускнели в мозгу, путались, спотыкались друг о друга, и он заметил, что джунгли больше не такие ярко-красочные. Обычно они были такого насыщенного лилового цвета с раскидистыми, ярко-красными и оранжевыми веерными листьями, что сейчас их бледность поражала. Они выглядели выцветшими, словно из них вытянули весь цвет.

Тебе нужен отдых, сказал он себе. Тебе нужна вода. Ты мыслишь неправильно.

Но тут он увидел развилку и зашагал быстрее, подстегиваемый мыслью об аварийном укрытии и обо всем, что оно сулило. Боже, как он был слаб. Мышцы болели, голова раскалывалась. Он был обезвожен и дезориентирован. Еще немного, совсем немного. Форест, казалось, сжала его крепче, и ему почудилось, что он чувствует ее губы на своей шее и ее язык, словно она слизывает соль с его кожи.

Дорога к укрытию шла под уклон, и это немного облегчало путь. Он продолжал двигаться, шаг за шагом, и теперь услышал журчание воды. Это был ручей, питаемый родником, который бежал мимо укрытия. Вода была чистой и пригодной для питья. О Боже, он не мог дождаться, чтобы окунуть в нее голову и разогнать паутину в мыслях, чтобы ясно мыслить и прекратить пульсацию в висках...

Он упал на руки и колени, не дойдя десяти футов до укрытия. Он добрался. Боже, он добрался. Но он был так слаб, так опустошен, что понял: придется ползти ко входу, таща за собой Форест.

Но рядом был ручей.

О, послушайте, как он бурлит и плещется. Он подполз к нему, и Форест крепко держалась за него. Он увидел в воде свое отражение — изможденное, осунувшееся лицо с выпученными глазами — и отражение Форест, чья красота растаяла, обнажив ее истинную сущность: белое, раздутое существо, похожее на гигантского термита, которое цеплялось за него ногами-шпорами, его хоботок был погружен ему в горло, а раздутое, сегментированное тело непристойно пульсировало, высасывая кровь.

Он попытался закричать, но был слишком слаб.

Она сидела на нем верхом, издавая чавкающие звуки, высасывая его жизнь. Он чувствовал, как ее горячее, пульсирующее тело давит на него, раздувшееся от его крови. Она издавала довольный, похожий на мурлыканье звук, словно котенок, жадно сосущий его горло.

Он лежал там, в нескольких футах от воды, слишком слабый, чтобы бороться, его тело съеживалось, мысли темнели, пока не осталось ни одной мысли.

***

Прошла почти неделя, прежде чем они снова нашли Форест. На этот раз — во время интенсивных поисков Бута. Лучшим объяснением было то, что он получил серьезные травмы при аварии и в забытьи ушел прочь, чтобы сгинуть навсегда.

Но находка Форест была настоящей удачей, потому что они уже считали ее потерянной навсегда. Да, у нее был перелом бедра, и она была в шоке от своего ужасного испытания, но она была жива и пойдет на поправку.

Она молчала. Даже когда её грузили на каталку, чтобы отправить на Форпост №7, она лишь счастливо и голодно ухмылялась.

Перевод Грициан Андреев, 2026