«Муки и радости» переводчика (Сирия)

Когда группа переводчиков, призванных на срочную военную службу, приехала в Дамаск, с нами встретился начальник отдела кадров. Все ребята, кроме меня, были из среднеазиатских республик, поэтому он, наверное, обратился лично ко мне:

— Если ты, поработав в «Интуристе», думаешь, что сразу здесь заговоришь, — то ты ошибаешься.

Конечно, нас, филологов, параллельно обучали военному переводу, но он затрагивал лишь общевойсковую лексику. Специфику ПВО с её сложной техникой мне только предстояло освоить. Во время первых двух месяцев службы в Дамаске, откуда я ежедневно ездил на аэродром в пустыне, я сразу признался советнику командира зенитно-ракетной бригады, пожилому интеллигентному полковнику, что плохо понимаю сирийский диалект.

— Ничего страшного, — успокоил он меня. — Главное, что говорю генералу я.

За свой перевод на арабский я ручался: литературный язык я знал хорошо. Кроме того, моя безудержная трескотня с сирийскими офицерами в автобусе в течение долгой дороги на аэродром, видимо, окончательно развязала мне язык, потому что во время очередной беседы советника с генералом тот дважды обратился ко мне, называя по имени:

— Вы стали переводить лучше.

Когда меня перевели из Дамаска в Хомс, главный инженер, подполковник, которого я имел несчастье несколько раз обыграть в шахматы, в моём присутствии сказал про меня своему советнику:

— Переводчик плохой.

Здесь мне сразу вспоминается известная шутка своих коллег: «Береводчик блёхо» (арабы не выговаривают «п» и смягчают «л»). После этого сирийский офицер высмеивал каждую мою речевую ошибку и неверное произношение звуков. Правда, однажды, хоть и с недовольным выражением лица, он помог восстановить электричество в квартире, где я жил с женой и двумя маленькими дочерьми. Сам он немного говорил по-русски и делал это весьма забавно. Однажды советник спросил его:

— Где ключи?

— Ключи в портфеле, — ответил он, — портфель в машине, машина возле дома, дом в городе.

Раздался общий смех.

Мой советский начальник в Хомсе красноречием не отличался. Я с трудом переводил его отрывистые, часто незаконченные фразы, звучавшие к тому же весьма грубо. В результате один из офицеров на командном пункте сказал про меня:

— Когда он правильно переведёт, мы зарежем барана.

Командир бригады, пожилой дивизионный генерал, поначалу относился ко мне иронично, указывая на мои ошибки в речи. Поэтому я удивился, когда он вдруг увидел меня в городе и довёз сам на машине до дома (он жил недалеко от нас с двумя жёнами). Через год его повысили до командира дивизии (вернувшись в Сирию, я узнал, что он возглавил войска военного округа). Однажды его советский переводчик отсутствовал, а местный только болтал, ничего не делая. Мне пришлось дома за полсуток перевести длинный план боевой подготовки дивизии (мой начальник дал мне в помощь капитана, который чертил рамки для таблиц). На следующее утро генерал, сидя за рулём своей машины, поехал со мной и своим советником в Дамаск. Там мы зашли в кабинет главкома ВВС и ПВО Сирии, и тот, не читая, утвердил перевод плана, написанный моей рукой. Затем генерал пригласил нас в служебный ресторан, где обедали работники Генштаба САР в высоких званиях. После этой поездки мой начальник спросил меня:

— Что ты скажешь, если тебе предложат должность переводчика советника командира дивизии?

— Я останусь с вами, — ответил я.

Но ко мне никто не обратился. Дело в том, что моя должность уже была майорской, хотя я числился лейтенантом (ошибка выяснилась после окончательного расчёта с Министерством обороны СССР: оказалось, что ещё накануне загранкомандировки мне присвоили звание старшего лейтенанта, и моё представление, написанное начальником и отправленное в Москву, было ненужным).

Новый командир бригады начал знакомство с советником рассказом о том, что он переведён из Хамы, где долго работал с нашими специалистами, и что владеет русским языком. Всё это он говорил по-арабски. Затем прошёл митинг, на котором надо было выступить с речью. Текст её и перевод мы подготовили заранее. С трибуны, оснащённой микрофонами, советник читал по предложению, а я вслед за ним дикторским голосом, выработанным ещё в «Интуристе», озвучивал перевод. Затем ко мне подошёл незнакомый сирийский офицер и, улыбнувшись, сделал комплимент:

— Когда вы читали перевод, вас на слух невозможно было отличить от араба.

Через некоторое время генерал сказал мне по-русски в присутствии моего начальника:

— Обычно ваши переводчики умеют что-то одно: либо неплохо понимают, либо хорошо говорят. Вы делаете и то, и другое.

Специально для нового генерала мне пришлось перевести на арабский целую книгу с описанием новой техники. Затем я увидел, что старшина при штабе печатает мой перевод на пишущей машинке. Я подошёл к нему, с удовлетворением отметил, что генерал, сверяя мой перевод с русским текстом, исправил лишь несколько терминов, и даже немного попечатал сам, пока старшина ушёл на обед. Спустя три года я узнал, что нашего генерала перевели на должность заместителя командира дивизии.

Вернувшись в Сирию через три года, я несколько подзабыл разговорную речь, о чём сообщил своему шефу. Воспользовавшись моей откровенностью, он через некоторое время сказал мне:

— Чем неправильно переводить, лучше помоги мне в работе.

Я разделил с ним ряд функций: составлял отчёты о командировках, сочинял и печатал на пишущей машинке все письма сирийской стороне, вёл учёт специалистов, ходил в Генштаб САР и местный ОВИР и т.д. В пути мой шеф называл меня своим штурманом (все дорожные знаки в Сирии были написаны на арабском и английском языках, к тому же я хорошо знал Хомс, где в военных колледжах работало много наших русистов), а в других городах шутя представлял меня так:

— Это мой переводчик и начальник штаба, аналитик, полуэкстрасенс.

Ранее, относясь ко мне скептически, он говорил иначе: «Это переводчик… слепых старушек через дорогу».

Работы у нас было много, потому что мы отвечали за русистов в военных учебных заведениях, Дамасском, Алеппском и Латакийском университетах (контракты с двумя последними были подписаны уже при нас), в Институте русского языка (в г. Телле, возле Дамаска), а также за наших спортивных тренеров, работников театра и музыкантов. Я уже не говорю о том, что мне постоянно приходилось работать на различные службы Аппарата экономсоветника. Там я часто общался с сирийским водителем, бывшим военным, который помогал нам в различных инцидентах, связанных с авариями. Он знал русский, но со мной предпочитал говорить по-арабски. Если мы вместе ехали куда-то, он любил вспоминать о своей прежней работе и неоднократно рассказывал о наших переводчиках, которые, по его словам, мне не чета. Я не спорил с ним: раз так говорит носитель языка, значит, ему видней. Однако когда мы в очередной раз в присутствии нашего адвоката уладили неприятное дело с дорожной полицией, он вдруг признался мне:

— Я знал, что если ты поедешь с нами, всё будет хорошо.