Хранитель старины III (переводы с английского)

Paul Hamilton Hayne

(1830—1886)

Cloud Pictures

Here in these mellow grasses, the whole morn,

I love to rest; yonder, the ripening corn

Rustles its greenery; and his blithesome horn

Windeth the frolic breeze o’er field and dell,

Now pealing a bold stave with lusty swell,

Now falling to low breaths ineffable

Of whispered joyance. At calm length I lie,

Fronting the broad blue spaces of the sky,

Covered with cloud-groups, softly journeying by:

An hundred shapes, fantastic, beauteous, strange,

Are theirs, as o’er yon airy waves they range

At the wind’s will, from marvelous change to change;

Castles, with guarded roof, and turret tall,

Great sloping archway, and majestic wall,

Sapped by the breezes to their noiseless fall!

Pagodas vague! above whose towers outstream

Banners that wave with motions of a dream —

Rising, or drooping in the noontide gleam;

Gray lines of Orient pilgrims: a gaunt band

On famished camels, o’er the desert sand

Plodding towards their prophet’s Holy Land;

Mid-ocean, — and a shoal of whales at play,

Lifting their monstrous frontlets to the day,

Thro’ rainbow arches of sun-smitten spray;

Followed by splintered icebergs, vast and lone,

Set in swift currents of some arctic zone,

Like fragments of a Titan’s world o’erthrown;

Next, measureless breadths of barren, treeless moor,

Whose vaporous verge fades down a glimmering shore,

Round which the foam-capped billows toss and roar!

Calms of bright water —like a fairy’s wiles,

Wooing with ripply cadence and soft smiles,

The golden shore-slopes of Hesperian Isles;

Their inland plains rife with a rare increase

Of plumed grain! and many a snowy fleece

Shining athwart the dew-lit hills of peace;

Wrecks of gigantic cities —to the tune

Of some wise air-god built! — o’er which the noon

Seems shuddering; caverns, such as the wan Moon

Shows in her desolate bosom; then, a crowd

Of awed and reverent faces, palely bowed

O’er a dead queen, laid in her ashy shroud —

A queen of eld—her pallid brow impearled

By gems barbaric! her strange beauty furled

In mystic cerements of the antique world.

Weird pictures, fancy-gendered!—one by one,

Twixt blended beams and shadows, gold and dun,

These transient visions vanish in the sun.

Пол Гамильтон Хейн

(1830—1886)

Картины в облаках

Меж спелых трав, на зелени лугов

Мне отдых мил. А рядом ярок, нов

Весёлый колос зреющих хлебов

Под ветерком поёт, что свеж и тих:

То вдруг вызванивает чёткий стих,

То шепчет что-то тайно от других.

О , радость тихая! Ложусь в траву,

Глазами погружаюсь в синеву

И, с облаками плавно в ней плыву.

Их — сотни форм — насколько хватит глаз,

Причудливо изменчивы для нас,

Они послушны ветру всякий час.

Вот чудо-замки с башнями в садах

И стражею на крепостных стенах,

Что дуновенье разбивает в прах.

Вот пагода — и реет флаг над ней,

В сияньи ярком солнечных лучей

То ярче загораясь, то слабей;

Вот караван паломников, уныл

Бредёт с Востока из последних сил

В те земли, где Пророк великий жил;

Вот море — и киты передо мной,

Большие лбы подняли над водой

В фонтанах брызг и радуге цветной;

Вослед — осколки айсбергов больших.

Теченье быстрое уносит их —

Обломки сказочных миров былых;

А дальше — бесконечно — топь болот,

Вдали неясно брезжит берег тот,

Где пенный вал мятётся и ревёт!

Покой прозрачных вод, как фей обман,

Что нас влекут с улыбкой в океан,

Где чудный остров Гесперидам дан.

Долины плодородны там всегда.

В горах, где вовсе не живёт беда,

Овечек белых мирные стада;

Огромный град в развалинах лежит.

И страшно так, что воздух сам дрожит.

В пещерах бледный лунный свет разлит.

И грустно там. Вот череда людей,

Скорбя над королевою своей,

Простёрла саван мертвенный над ней.

Она лежит в сверканье жемчугов,

Но бледный лик красавицы снегов

Сокроет вмиг печальный сей покров...

Но это всё — моих фантазий плод,

Теней и света чудный переход —

Исчезнет — только солнца луч блеснёт.

George Arnold

(1834 —1865)

September

Sweet is the voice that calls

From babbling waterfalls

In meadows where the downy seeds are flying;

And soft the breezes blow

And eddying come and go

In faded gardens where the rose is dying

.

Among the stubbled corn

The blithe quail pipes at morn,

The merry partridge drums in hidden places,

And glittering insects gleam

Above the reedy stream

Where busy spiders spin their filmy laces.

At eve, cool shadows fall

Across the garden wall,

And on the clustered grapes to purple turning,

And pearly vapors lie

Along the eastern sky

Where the broad harvest-moon is redly burning.

Ah, soon on field and hill

The winds shall whistle chill,

And patriarch swallows call their flocks together

To fly from frost and snow,

And seek for lands where blow

The fairer blossoms of a balmier weather.

The pollen-dusted bees

Search for the honey-lees

That linger in the last flowers of September,

While plaintive mourning doves

Coo sadly to their loves

Of the dead summer they so well remember.

The cricket chirps all day,

«О, fairest summer, stay!»

The squirrel eyes askance the chestnuts browning;

The wild-fowl fly afar

Above the foamy bar

And hasten southward ere the skies are frowning.

Now comes a fragrant breeze

Through the dark cedar-trees

And round about my temples fondly lingers,

In gentle playfulness

Like to the soft caress

Bestowed in happier days by loving fingers.

Yet, though a sense of grief

Comes with the falling leaf,

And memory makes the summer doubly pleasant,

In all my autumn dreams

A future summer gleams

Passing the fairest glories of the present!

Джордж Арнольд (США)

(1834—1865)

Сентябрь

Журчат, поют, звенят

В луга ручьи манят,

Где семена пушинками летают.

То близок, то далёк

Порхает ветерок

В пустых садах, где роза увядает.

С утра среди полей

Перепела слышней,

И куропаток шум в траве прибрежной.

Сверкают мотыльки

У заводи реки,

Где чудо кружев ткёт паук прилежный

Под вечер в тишь садов,

Где виноград лилов

Нисходит тень, прохладу навевает

Тумана облака

Висят, как жемчуга,

На небе, где луна светло сияет.

Ах, скоро по полям

Холодным петь ветрам

И ласточек вожак зовёт скорее

Лететь от вьюги злой

Туда, где летний зной,

Где всё цветёт, поёт, где всем теплее.

Пчела спешит в полёт

Собрать последний мёд

С цветов, что в сентябре в садах тоскуют.

Печально голубям:

По тёплым летним дням

Грустя, они с голубками воркуют.

Теплу трещит сверчок:

«Постой ещё денёк!»

Каштанам блёклым белочка дивится.

Летит по-над рекой

На юг утиный строй

Покуда небо холодом не злится.

Прохладный ветерок

Моих коснулся щёк.

С ним кедры шлют мне запахи и звуки

Играет он со мной,

И кажется порой,

Что милые меня ласкают руки.

Хоть лист опавший жаль

И он несёт печаль,

Тепло припомнив, мы вдвойне согреты,

И нам осенним днём

Всё в блеске золотом

Вовсю сияет будущее лето.

Eugene Jacob Lee-Hamilton

(1845—1907)

The secret of the Busento

Deep beneath the flowing river

Sleeps the great Barbarian King,

While his requiem for ever

Overhead the waters sing.

There from man by nature guarded,

Was he laid in days of old,

In a triple bier enshrouded,

Wrought of silver, bronze, and gold.

Say, Busento, thou its keeper,

Where lies Alaric the Goth?

Thou hast sworn to hide the sleeper?

Time absolves thee of thy oath.

In the dead of night they brought him

To the startled river-bank;

While the world still living thought him,

They the coffined monarch sank.

By the torches’ light they laid him

Deep within its rocky bed,

And a last farewell they bade him,

Him the greatest of their dead.

Ere the pearly light of morning

On the little party broke,

The Arian Chiefs a word of warning

To the listening River spoke:

Our nation’s richest treasure

To thy bosom we confide;

Let thy depths no stranger measure,

But the King for ever hide.

“As thy water onward dashes,

Let it keep his tomb from shame;

In thy charge we leave his ashes,

In the world’s his endless fame”.

Thus in manner strange and hurried,

Under night’s protecting wing,

Those stern Gothic warriors buried

Alaric their mighty King.

As the stream’s retarded current

Rolled o’er his eternal home,

So the great barbaric torrent

Rolled on o’er the grave of Rome.

Goth and Vandal, Sueve and Lombard,

Hun and Alan, wave on wave,

None of all their kings unnumbered

Had as grand or safe a grave.

Guardian of a lonely glory,

Well hast thou the secret kept,

Fourteen centuries of story,

Undisturbed the Goth has slept.

Noble river, none could firmer

Keep his plighted word than thou;

Alone the poet in thy murmur

Hears the name of Alaric now.

Юджин Якоб Ли-Гамильтон

(1845—1907)

Тайна Бусенто

Под рекой, чьи воды полны,

Славный гот нашёл приют,

И ему речные волны

Вечно реквием поют

И хранит природа свято

Здесь того, кто был сокрыт.

Бронзой, серебром и златом

Трижды гроб его покрыт

О, Бусенто! Где в пучине

Спит преславный Аларих?

Клятвы ты дала? Но ныне

Время разрешит от них.

В тишине ночной, в печали,

Тайну волнам поручив,

Гроб с монархом опускали.

Только в мире мнили — жив!

Отражается сиянье

Факелов в глазах людей,

Начинается прощанье

С ним, храбрейшим из вождей.

И пока рассвет в тумане

Не блеснул в немой тоске,

Говорили ариане

Так взволнованной реке:

«Мы в твоё хороним лоно

Клад — дороже нет для нас.

В глубине своей бездонной

Короля укрой сейчас.

Под текучею водою

От позора сохрани.

Прах его — навек с тобою,

Слава с ним — на вечны дни.»

Спешно, в странной сей могиле

В час, когда спала земля,

Тайно готы хоронили

Алариха-короля

Как проходят вал за валом

Воды медленно над ним,

Мчался варвар бурным шквалом

Над твоей могилой, Рим,

Шли волною — страшной, дикой:

Гунн, ломбард, алан, вандал...

Но могилы столь великой

Вождь ничей не обретал.

Охранитель славы этой,

Тайне ты верна святой

И четырнадцать столетий

Бережёшь его покой.

О река! Обет молчанья

Ты хранишь сильней других.

Лишь поэт в твоём журчанье

Слышит имя — Аларих.

William Nicholson

(1783—1849)

On siller

Ohl Siller, but thou costs us dear,

By ony ither kind o’ gear!

Now, fient a ane thy price need speer,

But knaves or fools;

For few can e’er thy price come near —

By honest rules.

Thou gars Religion tine her haud;

Mak’s her a slow, saft-fingered jade;

And looses Folly, ravin’ mad

Wi’ pride and nonsense;

Mak’s honest Honour sick and sad,

And smoors poor Conscience.

For thee we sell our finest feelin’s —

Pity and Love, thae gentle yealin’s;

E’en sacred Friendship gets her drillin’s,

Though deep imprest;

And feigns her flame wi’ bows and kneelin’s,

For self-int’rest.

For thee we toil baith night and day,

Till bluid turns thin and locks grow grey,

And ither doo Is, in dark array,

Aroun’ us muster;

And crazy joints to climb life’s brae —

A weary wister.

For thee I crossed my youthfu’ fancy,

Forsook my bloomin’ smilin’ Nancy,

And pu’d a docken for a tansy,

And cursed my life

Wi’ tap o’ a’ things maist unchancy —

A haverel wife!

My haill designs she’s aye for balkin’

When I’m for peace, then she’s for talkin’;

When dull, she skirls like a maukin,

And laughs and girns:

When I’m for sleepin’, she’s for waukin’,

And peels my shins.

Then, gif she getna a’ her will,

She feigns her fits, flytes, and fa’s ill;

To a’ her neibours roun’ does tell

How ill I’m till her;

And aye the owre-word o’ the knell,

Her waefu’ siller!

Now, every comfort I maun tine —

The joys o’ wit, the joys o’ wine,

The chimes o’ music and o’ rhyme,

And comrades dear,

And thole her loud eternal whine

About her gear.

Let never better be his weird,

Each social tie that could discard

For glancin’ gowd, or dirty yird,

Or empty fame:

May cankered Care tug at his beard,

And sullen dame.

But L-d, gif ance her head were hidden,

I’se ne’er again be woman-ridden;

My former frien’s should a’ be bidden,

In social ring;

The dool-string I should soon get rid on,

And dance and sing!

Уильям Николсон

(1783—1849)

О серебре

Ох, много стоишь, серебро

Ценней, чем всякое добро.

Но кто проник в твоё нутро?

Дурак да плут.

А честно взять тебя — хитро:

Напрасен труд.

Ты всё скупаешь наперёд

И святость клячею бредёт,

А глупость рыло вверх дерёт,

Гордится, ишь ты...

И честь молчит и совесть врёт,

Как зазвенишь ты

Тебе — уж так теперь ведётся —

Любовь и верность продаётся,

И дружба старая порвётся

В любой момент.

И любит всяк тебя, и бьётся

За свой процент.

В трудах старея день за днём,

Из-за тебя мы спину гнём.

А беды собрались кругом,

Совсем заели!

Но всё ж по жизни вверх идём

Мы еле-еле.

Из-за тебя забыл простушку,

Оставил Ненси —хохотушку,

Сменял её на безделушку

И проклял свет.

Женился — взял себе подружку —

Сварливей нет!

И всё-то в крик — как ни старайся!

То болтовнёй с ней забавляйся,

То так поёт, что хоть спасайся,

Хоть пропадай!

Я спать хочу — а с ней шатайся

И ноги май!!

А взбесится — как будто шквал:

Притворный обморок, скандал...

Расскажет всем, чтоб каждый знал:

Я с ней крутенек...

А я клянусь: ей-ей, не брал

Паршивых денег!

Вся жизнь моя пошла на слом!!

Ни спеть за дружеским столом

С хорошей музыкой, с вином,

Ни пошутить...

Сама же век над барахлом

Всё будет ныть!!!

Пускай те счастья не найдут,

Что дружбу с деньгами ведут,

В грязи коровы их падут,

Покинет друг...

Пусть ведьмы беды им дадут

И злых подруг!!!

Моя вот из дому ушла бы...

Господь! Защитой будь мне, дабы

На мне бесстыдно ездить бабы

Не смели впредь!!

И стал с дружками я тогда бы

Плясать и петь!!!