Мастер на все руки

Стиральная машина забарахлила в четверг. Не то чтобы совсем — она стирала. Но при отжиме издавала звук, будто внутри кто-то репетировал на тромбоне. Причём без таланта. Соседи стучали в стену. Кот переехал на балкон. Жена поставила условие: «Или машина, или я». Я любил обеих, поэтому вызвал мастера.

Мастер пришёл минута в минуту, и это сразу насторожило. Был он невысок, коренаст и лыс, как барабан той самой машины. В одной руке — чемоданчик с инструментами. В другой — такое спокойствие, которое бывает у людей, точно знающих свою цену.

— Показывайте, — сказал он.

Я провёл его в ванную. Он присел перед машиной, приложил к ней ухо, как врач к грудной клетке, и замер. Тридцать секунд. Минута. Я хотел спросить, всё ли в порядке, но он поднял палец — тише.

— Подшипник, — произнёс он наконец. — Амортизаторы. Возможно, противовес сместился. Часа на три-четыре. Живите пока.

Я ушёл на кухню и стал жить. Жизнь состояла из чтения новостей и слушания металлических звуков из ванной.

Через сорок минут он появился в дверях.

— Чай есть?

— Конечно.

— Подшипниковая пыль сушит горло. Это профзаболевание.

Я заварил чай. Он сел, отхлебнул и окинул кухню таким взглядом, каким полководец окидывает поле боя.

— Хорошая кухня. Но вытяжку я бы опустил на двадцать сантиметров. Она у вас на декоративной высоте. Жир не ловит. А если не ловит жир — это не вытяжка, а короб.

Я посмотрел на вытяжку. Двенадцать лет висит. Оказывается — короб.

— Это бесплатно, — сказал мастер и вернулся к машине.

В половине третьего он вышел снова.

— Технологическая пауза. Уплотнитель должен сесть. Двадцать минут. Ускорить нельзя — это физика. Можно телевизор глянуть?

Я включил. Он сел, взял пульт двумя руками — бережно, как ювелир берёт чужое ожерелье, — и нашёл канал про природу. По экрану поплыли киты.

— Солидная техника, — оценил он, и я не понял, это про китов или про телевизор.

Через двадцать минут заглянул проверить. Мастер лежал без ботинок. По экрану летели полярные крачки.

— Уплотнитель думает, — сообщил он. — Крачки, между прочим, делают семьдесят тысяч километров в год. Вот у кого подшипники не летят.

В пять вечера он попросил перекусить. Голодный мастер, по его словам, — это как голодный хирург, только хуже, потому что хирург хотя бы сидит, а мастер работает в позе креветки.

Жена к тому моменту вернулась с работы. Разогрела суп. Мастер ел неторопливо, хвалил бульон со знанием дела и между ложками рассказал, как однажды нашёл в стиральной машине клиентки набор столового серебра, паспорт на чужое имя и резиновую уточку.

— Стиральная машина — это бездна, — заключил он. — Загляни в неё — и она заглянет в тебя.

Жена засмеялась. Я тоже, хотя не был уверен, что это шутка.

В шесть он попросил принять душ. Стиральная смазка, объяснил он, при длительном контакте с кожей вызывает раздражение, зуд и ощущение, что жизнь проходит мимо. Жена дала ему полотенце и шампунь.

Из душа он вышел в моей футболке.

— Ваша висела на сушилке. Моя — в масле. Когда починю машину — постираю и верну. Кругооборот.

За ужином — а это был уже полноценный ужин, с салатом, который он нарезал, и с краном, который он между делом починил, — мастер рассказал про Саратов, про развод, про собаку Бусю и про мечту выучить итальянский.

— Все стиральные машины высшего класса — итальянские, — сказал он. — Инструкции нужно читать в оригинале. Перевод убивает нюансы.

— Как с поэзией, — кивнула жена.

— Именно. Стиральная машина — это поэзия центрифугирования.

Я молчал. Мне не удавалось вставить фразу, которая бы звучала на уровне. Потом жена спросила мастера, какой цвет штор лучше подошёл бы к кухне. Мастер, не задумываясь, ответил: «Тёплый серый. Он собирает пространство». Жена посмотрела на него с уважением, которое я видел последний раз, когда устранил засор в раковине в две тысячи четырнадцатом году.

В десять мастер зевнул и объяснил: уплотнитель сядет окончательно к утру. Ехать через весь город — бессмысленно жечь бензин и увеличивать углеродный след.

— На диванчике можно? Я компактный. Храплю только на левом боку, но лягу на правый. Проверено.

Жена постелила ему постель. Не плед бросила — постелила: простыня, одеяло, подушка. Я стоял в коридоре и чувствовал, что теряю какую-то важную нить.

— Он же мастер, — шепнула жена. — Ему завтра работать. Нельзя, чтобы человек плохо спал.

Утром он встал раньше нас. Когда я вышел на кухню, на столе стоял кофе, яичница на три персоны и нарезанный огурец, уложенный веером.

— Завтрак за счёт заведения, — сказал он. — Огурцы у вас, кстати, отличные. Откуда?

— Из «Пятёрочки», — сказал я.

— Серьёзно? Надо запомнить.

После завтрака он час работал в ванной, вышел, вытер руки и сообщил: машина починена. Но ей нужен «адаптационный период» — три дня без нагрузки.

— Не стирайте ни на каком режиме, — сказал он строго. — Особенно на «деликатном». Он самый коварный.

Назвал сумму. Ровно вдвое больше оговорённой.

— Сложность выше, — пояснил он. — Плюс кран. Плюс диагностика вытяжки. Плюс консультация по шторам.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. За последние сутки этот человек починил машину, кран, диагностировал вытяжку, подобрал цвет штор, расширил мои знания о полярных крачках, накормил меня завтраком и на двадцать четыре часа стал самым интересным человеком в моей квартире.

Я заплатил.

Он ушёл, оставив визитку и зубную щётку в стаканчике у раковины. Щётку я обнаружил вечером. Позвонил.

— А, точно, — сказал он. — Заеду на неделе. Заодно проконтролирую первую стирку. Кстати, передайте жене: суп — десять из десяти.

Он приехал в следующий четверг. С мандаринами, набором отвёрток и собакой Бусей. Буся была маленькая, рыжая, с ушами, похожими на два бархатных конверта. Жена взяла её на руки. Кот вернулся с балкона и, к моему удивлению, не возражал.

Мастер осмотрел машину, запустил стирку и сел пить чай.

— Слушайте, — сказал он, — а у вас балкон не утеплён. Хотите, на выходных гляну?

Я посмотрел на жену. Жена посмотрела на Бусю. Буся посмотрела на кота. Кот посмотрел в стену.

— Давайте, — сказал я.

Машина, к слову, снова играла на тромбоне. Но у нас теперь был человек, который слушал это с пониманием.