Бывает ли депрессия у воробьёв?
Автор: Axios
Ну, значит, так. Утро. Иду на службу. На улице… даже не знаю, как это назвать. Не то дождь, не то просто сырость, такая, знаете, промозглость, которая не мочит, а пронизывает. Я не выспался. И ветер. Прохладный. Это когда уже не теплый, но и не холодный, а такой… осведомительный. Проверяет, насколько тебе плохо, чтобы потом доложить.
Иду, значит, такой, весь из себя образцовый страдалец. Классика жанра: лицо — маска скорби, капюшон накинут, а в голове — одна мысль: «Ну вот. Подкралась. Незаметно. Как вор в ночи. Депрессия, твою дивизию. Поздравляю, ты в мейнстриме».
И тут — бац! — прямо к ногам, на этот серый асфальт, с неба падает… воробей. Нет, не падает. Приземляется. С посадкой, понимаете, как истребитель на палубу авианосца. Маленький, коричневый, весь такой взъерошенный, будто его феном продуло. Глазки-бусинки, вертит головёнкой, смотрит на меня.
И я застыл. Стою, как памятник самому себе, и думаю: «А у воробьев, интересно, депрессия бывает?»
Ну, представим. Собрался воробей на службу. Утром. Ветка мокрая, спал неудобно, червяк вчера был кислый, сосед слева всю ночь чирикал про свою новую ветку, а справа — вообще каркал. И вот он вылетает, а там… ну, как у нас. Сырость, холод, кошки голодные, люди злые, а в небе, может, ястреб, а может, и просто большая ворона. Депрессия? А куда он денется? Полетит? Полетит. Потому что если он на ветке сидеть будет и думать «я никто, я червь недоеденный, жизнь — это лужа под карнизом», то его либо кошка съест, либо свои же заклюют. Экзистенциальный кризис у воробья длится ровно до тех пор, пока он не увидит хлебную корочку на асфальте. И всё. Нет кризиса. Есть корочка.
Смотрю на этого шустрого. Он прыг-прыг, головой туда-сюда, клювиком по асфальту — тук-тук. Ничего там нет, пусто. Но он делает вид, что там пир горой. Он, может, не знает, что ничего нет? Конечно, знает. Он же не дурак. Но он не будет стоять и накручивать: «Почему нет корки? Кто виноват? Что я сделал не так? Может, у меня нет карьерного роста?»
Он — тук-тук. По пустоте. С энтузиазмом. И на меня посматривает. Типа: «Чего встал, дылда? Лети, давай, работай».
И я понял. У них нет депрессии, потому что у них нет чувства собственной важности. Они не думают, что Вселенная им должна червяка по расписанию. Вылупился — лети. Холодно — надуйся. Голодно — ищи. А если не нашел, то прыгай дальше, потому что замерзнешь.
А мы? Мы встали, не выспались, и сразу: «Мир несправедлив, погода — фушечки, начальник — раздражает, депрессия, тревога, примите таблетку».
А воробей, он же в луже купается. В холодной. И, представляете, радуется. Чирикает. Не потому, что ему хорошо, а потому, что это его способ. Промок — чирикни. Замерз — чирикни погромче, чтобы кровь разогнать.
В общем, постоял я, посмотрел. И пошел на службу. Пошел и по жизни. С утра. Под дождем. И чувствую — вроде бы и ветер тот же, и не выспался, и дождь этот… но уже не депрессия. А так… небольшая, знаете, настройка. Сбился прицел.
Иду и думаю: а хорошо, что он приземлился. Этот воробей. На мою дорожку. А то сидел бы я сейчас на скамейке, смотрел в одну точку и депрессию лелеял. А он мне просто сказал: «Ты, главное, прыгай. И чирикай. А там, глядишь, и червяк найдется. Или не найдется. Но к обеду, может, потеплеет».
Вот так.
