Недостойное поведение без достойного ответа
Автор: Алексей Небоходов— Товарищи, — начал председатель, — нам поступили материалы о недостойном поведении товарища Александрова. Слово для доклада предоставляется Первому секретарю ЦК КПСС товарищу Хрущёву Никите Сергеевичу.
По рядам пронёсся едва уловимый вздох. Обычно на таких собраниях материалы зачитывал кто-то из заместителей; сам факт того, что Хрущёв взял на себя эту роль, говорил о важности момента, о том, что происходящее выходит далеко за рамки обычного персонального дела.
Хрущёв поднялся, вышел к трибуне и встал рядом с Александровым, который машинально отступил на шаг, словно боялся оказаться слишком близко к человеку, решавшему его судьбу. Первый секретарь не взглянул на него — взгляд был устремлён к тем, кому предназначались слова.
— Товарищи, — начал Хрущёв с той особой интонацией, которая в равной степени могла выражать и доверительность, и угрозу, — мне не доставляет удовольствия говорить о том, что стало известно. Но партийная честность и большевистская принципиальность требуют называть вещи своими именами, как бы горьки они ни были.
Он сделал паузу, оглядывая ряды. Все замерли, боясь пропустить хоть слово.
— В ходе проверки, проведённой комитетом партийного контроля по жалобе, пересланной из прокуратуры, — продолжил Хрущёв, и голос стал жёстче, понизившись почти до шёпота, — жалобе гражданки Елены Морозовой, члена Пролетарского райкома партии… — он замолчал, глядя прямо на Александрова, — безвременно ушедшей от нас… были выявлены факты аморального поведения товарища Александрова, порочащие не только его как руководителя и коммуниста, но и бросающие тень на всю нашу партию, на всю советскую власть.
Хрущёв взял со стола папку, открыл её, хотя было видно, что и так помнит всё написанное.
— Товарищ Александров, используя служебное положение, организовал — иначе это не назовёшь — настоящий… бордель. — Последнее слово он произнёс с нескрываемым отвращением. — В течение длительного времени на даче драматурга Кривошеина, близкого друга Александрова, устраивались так называемые «литературные вечера», а на деле — оргии, в которых принимали участие молодые актрисы, студентки театральных вузов, вынужденные подчиняться прихотям высокопоставленных чиновников.
По рядам прошла волна шёпота — то ли возмущённого, то ли просто взволнованного. Несколько человек покраснели — не от стыда за Александрова, а от мысли, что собственные грехи могут однажды стать предметом такого же публичного обсуждения.
— Эти встречи, — продолжал Хрущёв, и лицо его побагровело от гнева, который казался искренним, но удивительно контролируемым, — использовались не только для удовлетворения низменных инстинктов, но и для сбора компромата на партийных и государственных работников. Фотографии, записи разговоров — всё это хранилось и использовалось для давления, для шантажа, для получения незаконных привилегий.
Александров стоял неподвижно: только пальцы мелко дрожали на краю трибуны. Он то и дело доставал платок, вытирая лоб, на котором выступили крупные капли пота, несмотря на прохладу.
— И самое страшное, товарищи, — Хрущёв поднял голос, заставив вздрогнуть даже сидевших в последних рядах, — в этом грязном деле оказались замешаны десятки людей, в том числе несовершеннолетние девушки. Те, кому мы доверили будущее социалистического искусства, нашей культуры, оказались втянуты в болото развращённости и аморальности.