Женская ревность

Семейная жизнь — это как хождение по минному полю. С той лишь разницей, что на минном поле сапер ошибается один раз, а в семье он ошибается ежедневно, но делает вид, что так и было задумано. Мужчина в браке со временем расслабляется. Он начинает забывать, где лежат его носки, когда день рождения тещи и какой пароль от телефона. Женщина же в браке не расслабляется никогда. Она несет бессменную вахту на границе семейного благополучия, чутко вслушиваясь в шорохи.

Антонина Васильевна была женщиной капитальной. В ней гармонично сочетались бухгалтерский педантизм и фантазия писателя-детективщика. Своего мужа, Николая, она любила. Но инвентаризацию его личного пространства проводила регулярно. Не корысти ради, а для поддержания тонуса.

В ту роковую пятницу Николай отбыл в командировку в Саратов. А на кухонном столе оставил планшет. Без пароля. Оставлять планшет без пароля при бдительной жене — это всё равно что бросить кусок сырого мяса в вольер с тиграми и попросить их просто присмотреть за ним до вечера.

Антонина Васильевна подошла к планшету. На экране светился открытый чат. Сверху значилось суровое мужское имя: «Валера Токарь». Антонина Васильевна хмыкнула. Токарь. Ну-ну. Она прочла последнее, еще не закрытое сообщение от Николая: «Валерчик, ну как там моя крошка? Разогрел? Стонет? Я завтра вернусь, сразу к тебе, заберу. Соскучился — сил нет, готов всю ночь на ней скакать».

Антонина Васильевна присела на табурет. Воздух в кухне внезапно стал тяжелым и густым. Слово «токарь» мгновенно отпало за ненадобностью. Мужчины не просят токарей разогревать крошек, чтобы потом всю ночь на них скакать. Если только токарь не носит кружевное белье и не откликается на имя Лера.

Внутри Антонины Васильевны что-то тихо щелкнуло. Как будто переключили тумблер из положения «Хранительница очага» в положение «Тактический ядерный удар». Женщина в состоянии праведного гнева — это стихийное бедствие, которое не фиксируют сейсмографы, но последствия которого превосходят падение Тунгусского метеорита.

Антонина Васильевна не кричала. Она не рвала на себе волосы. Она встала и пошла методично ликвидировать Николая как историческое явление в масштабах отдельно взятой квартиры.

Сначала пал гардероб. Семнадцать итальянских шелковых галстуков были хладнокровно, под линейку, нарезаны кухонными ножницами на ровные полоски шириной в два сантиметра. Антонина Васильевна делала это с лицом человека, выполняющего рутинную нарезку лапши. Затем наступила очередь рыбацких снастей. Драгоценная карбоновая удочка, которой Николай гордился больше, чем сыном-троечником, была аккуратно переломана об колено на три равные части. Коллекция пивных кружек из Праги покинула полку и совершила неконтролируемый спуск на кафельный пол. Гравитация победила богемское стекло с разгромным счетом. Напоследок Антонина Васильевна подошла к кожаному дивану в гостиной. Тому самому, на котором Николай любил смотреть футбол. Взяв скальпель из домашней аптечки, она сделала вдоль сиденья ровный хирургический надрез. Она искала заначку на Валерию. Заначки не нашлось. Зато наружу радостно полез желтый поролон, как внутренности плюшевого медведя, не пережившего встречу с ротвейлером.

К утру квартира представляла собой натюрморт под названием «Конец эпохи возрождения». Антонина Васильевна сидела посреди руин в халате и ждала звонка. Она готовила речь.

В восемь утра телефон ожил. — Тонечка, душа моя! — бодро раздалось из динамика. — Доброе утро! — Доброе, — ледяным тоном, от которого могли бы замерзнуть реки, ответила Антонина. — Как Саратов? Как Валера? — Ой, Валера вообще золотые руки! — радостно загомонил Николай. — Я же ему свою «Ниву» оставил. У нее же печка барахлила и сцепление стонало. Так он всю ночь ковырялся! Карбюратор разогрел, сцепление подтянул. Крошка моя теперь как зверь! Завтра приеду, заберу, и на охоту рванем на всю ночь, по ухабам скакать!

Антонина Васильевна закрыла глаза. В трубке гудели саратовские ветра. В гостиной с легким шорохом из распоротого дивана выпал еще один кусок поролона. «Нива». Сцепление. Охота. Антонина Васильевна положила телефон. Окинула взглядом нарезанные галстуки. Растерзанный диван. Осколки Праги на полу. И поняла, что до возвращения мужа осталась ровно одна ночь. А масштаб разрушений тянет на три года колонии строгого режима с конфискацией.

Через пятнадцать минут она звонила в клининговую компанию. — Мне нужна уборка. Нет, не после ремонта. До ремонта. У меня тут... легкий интерьерный диссонанс. Плачу любые деньги. — Девушка, — устало сказали на том конце. — Кровь замываем с наценкой пятьдесят процентов. — Крови нет. Но она прольется, если вы не приедете.

Через час в дверь позвонили. На пороге стояла женщина. Внешне она напоминала бульдозер в спецовке. На бейджике значилось суровое имя «Римма». Римма зашла в квартиру. Оглядела карбоновые останки удочки, стеклянную крошку и вспоротый диван. Лицо её не дрогнуло. — Смысл жизни искали? — монотонно поинтересовалась Римма, доставая из бездонной сумки скотч, клей «Момент» и степлер. — Конкурентку, — выдохнула Антонина Васильевна. — Оказалась внедорожником. — Классика, — кивнула Римма. — На прошлой неделе на проспекте Мира жена перфоратором пол вскрыла. Думала, там подпольный бордель. А там сосед снизу. Телевизор смотрел. Несите нитки, будем вашу ячейку общества штопать.

Это была не уборка. Это была реставрация фресок Леонардо да Винчи бригадой таджикских строителей. Осколки кружек аккуратно смели в совок. Удочку склеили суперклеем и замотали синей изолентой для брутальности. Полоски галстуков Римма виртуозно связала между собой в узлы и засунула в дальний угол шкафа. Диван зашили суровой дратвой, а сверху заботливо кинули верблюжий плед.

Когда на следующий вечер Николай переступил порог, квартира встретила его оглушительным запахом хлорки и лаванды. Николай разулся. Прошел в гостиную. Повел носом. — Тоня... А чего у нас пахнет, как в операционной? — Дезинфекция, Коленька, — не моргнув глазом, ответила Антонина Васильевна. — Вирус ходит. Берегу твое здоровье. Николай умиленно вздохнул и пошел к шкафу. Открыл дверцу. Долго смотрел на ком разноцветных тряпочек, бывших когда-то шелковыми галстуками. — Тоня. А что с моими галстуками? Они почему в узелках? — Моль, — железным голосом произнесла жена. — Мутировала. Сначала жрала, потом, видимо, решила макраме плести. Еле дустом отбила. Николай почесал затылок. Закрыл шкаф. Подошел к углу. Взял удочку. Удочка жалобно скрипнула суперклеем и согнулась под углом в сорок пять градусов. — Тоня... А удочка почему сломана и в изоленте? Антонина Васильевна даже не запнулась. — Сквозняк, Коля. Окно открыла проветрить — как дунет! Удочка упала, ударилась о диван. Диван, кстати, тоже порвался от удара. Пришлось зашивать. Ураганная сила. Николай посмотрел на удочку. Потом на диван под верблюжьим пледом. Потом на жену, стоящую в позе статуи Свободы. — Да-а-а, — протянул муж, уважительно качая головой. — Какая экология пошла. Моль с замашками ткача, сквозняки мебель рвут. Надо, Тонечка, окна пластиковые ставить. Иначе нас тут природа вообще со свету сживет.

С тех пор Антонина Васильевна мужа не ревновала. Во-первых, нервы дороже. А во-вторых, услуги Риммы стоили столько, что дешевле было разрешить Николаю завести настоящую любовницу.