Барельеф

Ремонт — это лакмусовая бумажка брака. Когда жена Геннадия робко заикнулась о том, что для оклейки коридора можно нанять двух специально обученных людей, Геннадий посмотрел на нее так, как Юлий Цезарь смотрел на предателя Брута.

— Платить чужим мужикам за то, чтобы они размазывали клей по стенам? — процедил Геннадий, поправляя очки. — У меня высшее техническое образование. Я понимаю физику процесса.

В субботу утром жена ушла на работу, оставив Геннадия наедине с рулонами тяжелого немецкого винила и ведром клея, напоминающего по консистенции густые слезы гигантского мамонта. Инструкция гласила: «Нанесите клей на стену, приложите полотно, разгладьте валиком». Звучало технологично и просто.

Но физика процесса дала сбой на этапе прикладывания. Отмотанные три метра винила проявили наличие собственной, агрессивной воли. Они стремились свернуться обратно в трубу с такой первобытной яростью, будто внутри пряталась тугая часовая пружина.

Геннадий щедро, от души, намазал стену клеем. Встал на табуретку. Поднял полотно над головой. Полотно немедленно обвисло и прилипло к его лицу. Пытаясь освободить дыхательные пути, Геннадий сделал резкий шаг назад, забыв, что площадь табуретки строго ограничена.

Он рухнул вниз, инстинктивно прижав к себе обои. Обои обрадовались и обняли его в ответ. Тяжелая, обильно промазанная клеем виниловая лента обвилась вокруг его торса, намертво прижав левую руку к телу. Геннадий попытался отбросить рулон правой рукой, но ладонь скользнула по стене и зафиксировалась в луже клея где-то в районе розетки. Рулон же, получив ускорение, упал на пол и покатился, профессионально пеленая ноги Геннадия липким серпантином.

Через десять минут неравной борьбы Геннадий понял, что он интегрирован в интерьер. Спиной он плотно прилегал к свеженамазанной стене. Руки и ноги были стянуты виниловым панцирем. Попытка издать клич о помощи приводила к тому, что в рот набивался элегантный флористический принт.

В таком виде он провел четыре часа.

За это время Геннадий многое переосмыслил. Он думал о бренности бытия. О том, что человек — лишь песчинка во Вселенной, а высшее техническое образование бессильно перед немецким клеем сильной фиксации. К середине третьего часа клей начал подсыхать. Геннадий почувствовал, как стена принимает его в свои холодные объятия, делая законной частью планировки. Он стал несущей конструкцией.

Жена вернулась в шесть вечера. Щелкнул замок. Она зашла в коридор, скинула туфли. Геннадий молчал, сливаясь с фоном. Цветочный узор на его груди концептуально переходил в узор на стене.

Жена сняла пальто и, не глядя, повесила его на торчащее из стены правое плечо Геннадия, приняв его за новую вешалку сложной анатомической формы.

Плечо издало глухой стон.

Жена вздрогнула, отступила на шаг и включила свет. Она долго смотрела на инсталляцию. На кусок винила с глазами, полными отчаяния. На пальто, элегантно драпирующее эту композицию.

— Гена, — наконец тихим, совершенно ровным голосом произнесла она. — Я просила тебя поклеить коридор. Зачем ты сделал из себя барельеф? У нас не Эрмитаж, нам лепнина ни к чему.

Геннадий моргнул. — Ладно, — вздохнула жена. — Стой пока так. Только не шевелись, а то швы разойдутся. Пойду за растворителем.

И она ушла на кухню, оставив высшее техническое образование сохнуть до полной фиксации.