Такая урода

Женщина собирается на прогулку не для того, чтобы дышать свежим воздухом. Свежим воздухом можно дышать на балконе в старых трениках. Выход двух молодых, свободных и амбициозных девушек на центральную улицу весеннего города — это сложный социокультурный акт. Это демонстрация генетического превосходства, это ярмарка тщеславия и скрытая охота на крупную дичь, замаскированная под невинный моцион.

Дело было лет десять назад. Гормоны играли марши, солнце светило с подозрительным энтузиазмом, а здравый смысл находился в долгосрочном отпуске. Мы с моей подругой Ленкой готовились к этому выходу так, словно нам предстояло вручать верительные грамоты в ООН, попутно соблазняя весь Совет Безопасности.

Процесс сборов занял три часа. Это было строительство пирамиды Хеопса в масштабах одной ванной комнаты. На лица был нанесен такой сложный, многослойный оптический обман, что передовые системы распознавания лиц спецслужб дали бы сбой. Мы выгладили платья, которые облегали фигуру настолько плотно, что дышать приходилось через раз, и то исключительно диафрагмой. И, наконец, мы надели туфли. Это были каблуки той самой высоты, которая превращает прямохождение в подвиг, а центр тяжести смещает куда-то в область затылка.

Когда мы вышли на набережную, мы были безупречны. Мы шли, плавно покачивая бедрами, с выражением лиц кариатид, которые устали держать этот мир, но милостиво терпят его существование. Наш взгляд был устремлен поверх голов обывателей, хотя периферийное зрение работало в режиме радара противоракетной обороны, фиксируя малейшие колебания тестостерона в радиусе километра.

И радар засек цель.

У каменного парапета стояли два парня. Они были высоки, широкоплечи и обладали той неуловимой европейской породистостью, которая выдает людей, не пьющих растворимый кофе по утрам. Они не прятали глаз. Они смотрели на нас в упор.

Мы с Ленкой, как синхронистки, одновременно поправили локоны, слегка втянули животы, отключив доступ кислорода к нижним долям легких, и сбросили скорость. Походка стала еще более плавной. Мы медленно вплывали в зону их поражения.

Парни оживились, отлепились от парапета и уверенным шагом направились к нам наперерез. Мое сердце забилось в ритме лезгинки. Ленка рядом издала тихий, едва уловимый вздох триумфатора. Дичь сама шла в руки. Система работала. Трехчасовые муки с плойкой и тональным кремом окупались на глазах. Сейчас последует бархатный баритон, изысканный комплимент, и, возможно, предложение руки, сердца и вида на жительство.

Они подошли вплотную. Тот, что был повыше — блондин с лицом рекламного агента зубной пасты, — остановился прямо передо мной. Он смотрел в мои глаза с абсолютно открытым, беспримесным, щенячьим восторгом. Он слегка подался вперед, раскинул руки, словно желая заключить в объятия весь этот прекрасный день, и громко, с глубочайшим чувством, на всю улицу выдал: — Такая урода!

Земля остановила свое вращение.

Птицы поперхнулись в полете. Солнце, казалось, моргнуло и выключилось. Звуки уличного движения провалились в ватную тишину.

Я перестала дышать. Мой мозг, привыкший обрабатывать информацию со скоростью женской интуиции, завис, выдав синий экран смерти.

«Урода», — эхом пронеслось в моей черепной коробке.

Три часа перед зеркалом. Платье, ради которого я неделю сидела на гречке. Каблуки, из-за которых мои ступни прямо сейчас подавали в суд по правам человека. И ради чего? Ради того, чтобы какой-то холеный, загорелый нахал подошел ко мне на улице и с радостной, искренней улыбкой констатировал мою физическую неполноценность? Причем не просто констатировал, а восхитился масштабами катастрофы! «Такая» урода. Выдающаяся. Уникальная.

Я медленно, словно ржавый танковый купол, повернула голову к Ленке. Ленка была похожа на Медузу Горгону в момент, когда ей показали зеркало. Ее идеальные стрелки на глазах, казалось, превратились в копья. Глаза расширились до размеров чайных блюдец.

— Что... ты... сказал? — прошипела Ленка. Голос ее был тихим, но в нем отчетливо слышался лязг взводимого затвора. Блондин, обладая инстинктом самосохранения дождевого червя, совершенно не почувствовал повисшей в воздухе смертельной угрозы. Он радостно кивнул, показывая на нас обеих пальцем, и добил: — Урода! Бардзо урода!

Моя рука инстинктивно дернулась к сумочке. К сожалению, там была только пудра, а чтобы убить человека пудрой, нужно время.

В этот момент второй парень, брюнет, видимо, обладал более развитым эмоциональным интеллектом. Он заметил, как наши кокетливые лица стремительно трансформируются в лики всадников Апокалипсиса. Улыбка медленно сползла с его лица. Он резко толкнул блондина локтем под ребро, и они залопотали на странном, шипящем языке, размахивая руками.

— Пшепрашам! Сорри! Инглиш? По-русски чуть-чуть? — начал лепетать брюнет, выставляя перед собой ладони.

В течение следующих мучительных трех минут мы проводили ускоренный курс сравнительной лингвистики на обочине пешеходной зоны. Выяснилось, что наши несостоявшиеся жертвы — туристы из Польши. А в польском языке, который вроде бы родной, славянский и интуитивно понятный, кроется гигантская филологическая мина. Потому что слово «uroda» на языке Адама Мицкевича означает «красота».

«Такая красота».

До нас доходило медленно. Шестеренки в голове со скрипом проворачивались, меняя полярность восприятия с «оскорбление, требующее крови» на «комплимент, требующий скромного потупления взора».

И когда мы осознали, что мы только что, на ровном месте, чуть не спровоцировали международный инцидент и не лишили жизни двух ни в чем не повинных эстетов из Варшавы, нас накрыло. Мы начали ржать. Мы хохотали так, что оптический обман на лицах пошел трещинами, а кариатиды превратились в двух сгибающихся пополам школьниц. Парни, поняв, что угроза миновала, неуверенно хихикнули, а потом тоже присоединились к всеобщему безумию.

Мы все-таки пошли пить кофе. Поляки оказались студентами архитектурного факультета, милыми и совершенно безобидными ребятами. Мы гуляли до самого вечера, общаясь на дикой, непередаваемой смеси русского, польского, школьного английского и языка активной жестикуляции.

А слово «урода» навсегда вошло в наш с Ленкой золотой фонд. Теперь, когда кто-то из нас покупает новое шикарное платье или удачно делает укладку, вторая неизменно окидывает ее восхищенным взглядом и произносит: «Ну ты и урода, мать...». И это, поверьте, звучит лучше любых стихов.