Сложности морфологии

Совместный труд с иностранцами в рамках одного офиса — это всегда хождение по минному полю, замаскированному под газон. Когда твой зарубежный коллега говорит по-русски с тяжелым акцентом, называет степлер «крокодилом» и путается в падежах, ты внутренне собран. Твой мозг функционирует в режиме дипломатической миссии. Ты говоришь медленно, артикулируешь четко и стараешься не использовать деепричастные обороты. Но главная опасность кроется не в тех, кто язык не знает. Главная опасность — это иностранцы, которые говорят на русском почти безупречно. Рядом с ними твой бдительный внутренний филолог уходит в отпуск, и именно в этот момент система дает критический сбой.

В нашем отделе работал Андрей. Андрей был словаком. Ему было около тридцати, он носил идеально отглаженные рубашки, пах дорогим парфюмом и обладал поразительным талантом к лингвистической мимикрии. Языки наши родственные, принадлежат к одной группе, поэтому Андрей шпарил по-русски так, что мы регулярно забывали о его братиславском происхождении.

Была у Андрея лишь одна слабость. Как любой гордый носитель славянского языка, он катастрофически стеснялся переспрашивать, если не знал какого-то конкретного существительного. Он предпочитал анализировать неизвестный термин прямо на лету. Встречая незнакомое слово, Андрей мысленно расчленял его на корень, приставку и суффикс, после чего, опираясь на контекст, выводил математически точное значение. Обычно его дедукция работала безупречно. Если он слышал слово «самолет», он понимал, что это аппарат, который летает сам. Если «мясорубка» — то устройство, рубящее мясо. Эта лингвистическая самоуверенность и стала причиной его тотального фиаско.

Дело было в пятницу. Рабочая неделя билась в предсмертных конвульсиях. Офисный планктон вяло перемещался между кулером и принтером, имитируя бурную деятельность. Мы с Андреем стояли у панорамного окна. За толстым стеклом, в надвигающихся сумерках, маняще переливались неоновые огни огромного торгового центра.

— Я б лучше в торговый центр свалила сейчас, — меланхолично произнесла я, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. — Сил нет смотреть на эти таблицы. Андрей, поправляя галстук жестом потомственного аристократа, кивнул с абсолютным пониманием: — Да, мне тоже туда надо. Тебе зачем? Я вот хочу в электронику зайти. — О, мне тоже! — искренне обрадовалась я такому совпадению маршрутов. — Пылесос купить надо. А то старый совсем тянуть перестал. Сил никаких нет.

Я продолжала расслабленно смотреть на вечерний город, ожидая дежурного ответа про то, какие бренды бытовой техники сейчас доминируют на рынке и стоит ли брать модель с аквафильтром. Но ответа не последовало.

Вместо поддерживающей беседы в воздухе повисла тишина. Это была не просто пауза. Это была густая, вязкая, звенящая тишина, в которой отчетливо слышался скрип ломающихся европейских стереотипов.

Я медленно повернула голову. Андрей смотрел на меня.

С ним происходило что-то пугающее. Его безупречное лицо стремительно меняло цветовую палитру. Сначала оно приобрело нежный оттенок персика, затем перешло в цвет перезревшего томата, а спустя секунду запылало насыщенным багровым цветом, который в природе встречается только у раскаленного металла и смущенных девственниц. Красными стали даже кончики его ушей. В глазах Андрея плескалась непередаваемая смесь шока, паники и глубочайшего, почти религиозного трепета перед загадочной и пугающей русской женской душой.

— А что... — голос словака дрогнул, осип и дал петуха. Он нервно сглотнул, словно у него пересохло в горле. — У вас... прямо в таких магазинах... продаются такие... аппараты?

Я зависла. Мой мозг, утомленный составлением квартального баланса, лихорадочно пытался понять: что именно нелегального или запрещенного может скрываться в отделе мелкой бытовой техники? Ядерные центрифуги? Аппараты для клонирования? Почему обычный домашний уборщик вызывает у тридцатилетнего европейского мужчины такую паническую, испариной покрытую стыдливость?

И тут до меня дошло.

Я мысленно поставила себя на место словака. Я применила его метод лингвистической дедукции к слову «пылесос». Я разобрала это слово на составные части.

Вторая часть этого слова была абсолютно, кристально, пугающе однозначной. Она обозначала действие. Причем действие весьма специфического, интимного характера. Первая часть — «пыле» — в контексте угадывания могла означать что угодно: от «пылкий» до какой-нибудь неведомой технической приставки. И вот я, скромная коллега в строгом костюме, с которой он только что обсуждал маржу и логистику, в пятницу вечером томно заявляю, что иду в торговый центр покупать себе электрический аппарат для сосания. Потому что, видите ли, старый перестал справляться с моими запросами.

В глазах Андрея я в эту секунду превратилась в Мессалину. В ненасытную жрицу любви с настолько пугающими потребностями, что для их удовлетворения мне требуются промышленные мощности из отдела электроники. И самое страшное для его европейской психики было то, что я говорила об этом совершенно буднично, глядя в окно.

Я крепко зажмурилась, чтобы не заржать в голос. Усилием воли я подавила рвущийся наружу хохот, открыла глаза и посмотрела на дрожащего словака максимально нежным, материнским взглядом. — Андрей, — произнесла я медленно, по слогам. — Vacuum cleaner. Воздух со свистом покинул легкие иностранца, словно кто-то проткнул воздушный шар. — А-а-а! — выдохнул он. Он оперся рукой о подоконник. Краска начала медленно сходить с его лица, уступая место нервной, дергающейся улыбке человека, избежавшего казни. — А ты о чем подумал? — ехидно, не удержавшись, поинтересовалась я. — Да так... ни о чем... — пробормотал он, лихорадочно поправляя манжеты и отводя взгляд куда-то в сторону пожарного щита.

До торгового центра мы так и не дошли. Андрей сослался на срочные дела и буквально сбежал к лифтам. А я до сих пор гадаю, как именно звучит слово «пылесос» на словацком (как позже выяснилось — скучное vysávač), и какие именно бездны технологического порока открылись моему коллеге в те бесконечные пятнадцать секунд тишины.